Я промолчала, по щеке поползла одинокая слеза, а сердце разбилось на мелкие осколочки от боли. Ведь я верила, все время верила, что мачеха хоть немного, но любит меня, где-то там, в глубине души. Оказалось, что я просто обманывала себя, мечтая о материнской ласке.
Она встала из-за стола, оглядев меня почти равнодушно и покинула кухню. Краем глаза отметила, что половник так и зажат в ее руке, а пальцы побелели от напряжения. Мне оставалось только надеяться на то, что отец никогда не позволит жене поступить так с родной дочерью. Разве я заслужила смерти? Только за то, что он в молодости думал не тем местом?
На автомате вернулась во двор к прерванному занятию. Рукавички остались валяться где-то на кухне, но я даже не обратила внимания на иголочки мороза, который покалывал обнаженную кожу рук. На улице завывала стихия, казалось, что метель только набирает обороты. Снег валил с самого утра, крупными хлопьями оседая по округе, сейчас же поднялся сильный ветер, превратив пушистые снежинки в острые лезвия. Они жалили кожу, забивались за воротник и, казалось, замораживали до самых глубин души. Или это мне так холодно внутри, что мороз превратил меня в ледяную статую?
— Ты совсем дурная? — послышалось над ухом, когда я почти перестала ощущать конечности, — замерзнуть хочешь, чтоб не трудиться?
Я подняла голову, надо мной нависла Марфа в теплой шубе, закутанная по самый нос в пушистую шаль. Только раскрасневшиеся пухлые щеки виднелись, да светлые ресницы с налипшими на них снежинками. Я будто в себя пришла. И правда, чего я так отреагировала? Будто в первый раз от мачехи порцию злобы получаю. Может, все обойдется. И царь-батюшка отменит свой приказ, или стать даром не окажется так плохо.
С трудом разогнулась, ноги будто свинцом налились, а мышцы занемели от неудобной позы. Вокруг уже успело стемнеть, сколько же я провела над этими треклятыми бревнами?
— Пора к ужину накрывать, дурная, хочешь всех голодными оставить? — Марфа уперла руки в боки, а в глазах читалось легкое беспокойство.
Я не стала себя обнадеживать, что за меня, а не за задержку ужина. Вдохнула-выдохнула и на негнущихся ногах побрела обратно на кухню, вытаскивать из печи кашу, да доставать из погреба соленья. Марфа бодро зашагала рядом, болтая о привычной ерунде.
В сенях скинула задубевший от снега тулуп и валенки, по телу неприятно закололо тепло, отдаваясь сильной болью в кончиках пальцах и лице. Будто зубы чинить ходила к нашей знахарке, а она снадобьем потчевала, которое отбивает все чувства.
На ужине за столом повисло тягостное молчание, Марфа непонимающе переводила озадаченный взгляд с отца на мачеху и обратно, я, как обычно, поела скорее всех и отошла к мойке, заняла руки грязной посудой, чтобы не видеть глубокую складку на лбу отца, его обреченность в глазах и злость во взгляде мачехи. Кажется, моя судьба в этот раз решена окончательно, папа мне не помощник. Один раз он не дал выгнать меня из дому. Теперь я старше и могу постоять за себя, если придется.
По крайней мере надеюсь, что смогу.
— Настенька, — обратился ко мне отец, когда вечерние дела закончились, мачеха с мигренью укрылась в своей комнате, а Марфа отправилась с подружками на традиционные посиделки, — мне надо поговорить с тобой.
— Это обязательно? — на губах против воли растянулась горькая улыбка, а руки пришлось прятать в карманы домашнего платья, они заметно подрагивали от напряжения.
Я привыкла скрывать свои чувства от дорогого мне человека. Зачем создавать ему лишние переживания? Жизнь с мачехой и так не сахар.
— Да, доченька, — отец тяжело вздохнул и указал на стул напротив, видимо, говорить он собирался долго.
Я послушно села, замирая внутренне. С болью я уже смирилась, но вот соглашаться со своей участью отчаянно не хотела. Мне всего девятнадцать, мне рано умирать. В мечтах, которые я запрятала глубоко внутри, я рисовала скорую свадьбу с одним из приезжих купеческих сыновей. Уехать из родной деревни хоть на край света. Только сердце щемило тоской заранее, страшно было бросать отца одного на растерзание мачехи и Марфы, они его в бараний рог без меня скрутят. Теперь внутри расползлось странное безразличие, даже злорадство, но я затыкала его изо всех сил.