— Ты сама еле ноги волочишь, как помочь-то можешь? — хмыкнул воин, но послушно развернул меня лицом в обратную сторону.
— От бабки кое-чему научилась, — отмахнулась девушка.
На мой горящий лоб легла прохладная ладошка, а по телу пробежала теплая волна. Еле заметная, но согревающая. Рвотные позывы мигом прекратились, а боль под ребрами утихла. Я распахнула глаза и уставилась на изуродованное лицо товарки. Она скривила губы в подобии улыбки и убрала от меня руку так быстро, будто боялась чумой заразиться. Я поджала губы и утерла лицо рукавом, постаралась встать ровно.
Тело все еще колотило от холода и слабости, но я уверенно шагнула за воином, подальше от крови и смерти, подальше от кошмарных воспоминаний.
— А ты кто такой? — поинтересовалась девушка, оказавшаяся по другую сторону мужчины, — спасибо за спасение, но мало ли, ты хуже разбойников?
— Степан меня зовут, — в голосе мужчины появилось сомнение, а меня снова затрясло от холода — костер остался позади, — в службе у царя состою я. Секретной, — уточнил и замолчал.
— А что ж ты, Степан, в нашей глуши забыл? — в тоне Славы так и сквозило недоверие, — или заплутал?
— Я по следу этих самых разбойников шел, — посерьезнел мужчина, а хватка на моем локте стала болезненной, — остальное знать вам, девицам, не положено. Лучше ведите меня в деревню свою. Мне отмыться надобно, да и вам бы не мешало. Особенно немой, — пошутил и расхохотался во весь голос.
А я лишь поджала губы и определила, что воин мне совершенно не понравился: грубый, хамоватый и сил не рассчитывает. Еще немного и он сломает мне руку.
Но возмутиться я не успела, потому что по спине забегали мурашки, а на загривке волосы дыбом встали. Ведь ощутила я что-то злое, нечеловеческое, и направлена волна ненависти была именно на меня.
— Зараза! — прорычал Степан и раскинул нас со Славкой в разные стороны.
Я, вновь потеряв равновесие, плюхнулась в глубокий снег, ветви подвернувшегося куста глубоко поцарапали мои руки. Снова на глаза навернулись слезы от боли в ребрах, а по душе прокатился страх, накрывая высокой волной.
Со стороны, в которую угодила товарка, послышался тихий стон и отборная ругань. Никогда бы не подумала, что всегда молчаливая и воспитанная девушка может знать такие слова.
Но долго мне раздумывать не пришлось, по коже пробежал холодок животного ужаса, захотелось испариться, убежать. Воин расставил широко ноги и обернулся в сторону, откуда и я ощутила страшную волну, выставил перед собой меч и застыл. Я даже не заметила, как он достал его из ножен.
По земле, как раз где мы только недавно с товаркой стояли, прошлась поземка, вихрясь и сдувая снежинки. Я поджала ноги от страха, потому что все, что попадалось на пути этой поземки леденело вмиг. Куст, пробегавший в отдалении зверек — все замерло, заискрилось под бледным светом месяца. Он как раз проглянул сквозь снежные шапки деревьев и подсвечивал наш путь мертвым холодным светом.
Длилось все не дольше пары секунд, только леденящий ужас не ушел, он будто вгрызся в мое тело, заставляя замирать от каждого шороха и покрываться холодным потом.
Степан вернул оружие на место, выглядел он до того хмурым, что поджилки затряслись.
— Вставайте, девицы, — окликнул он нас грубо, — быстрее надо из леса Заколдованного выбираться. Лихо тут.
— Что это было? — первой пришла в себя Славка, — будто стынь могильная мимо прошла.
Она поежилась, обхватив себя за плечи, ясно послышалось, как зубами девушка отбивает дробь. Степан вздохнул, скинул с себя тяжелую накидку и покрыл ею плечи девушки. Ноги у той подогнулись, и она чуть не завалилась обратно в сугроб, но устояла.
— Это силы хозяина местного, — передернул плечами воин и, подхватив нас под руки снова потянул за собой, — гневается он, видно. Только странно, что зверье свое не пожалел. Никогда не слыхал, чтоб Черный бог так ярился. Неужто, дары ему в этот раз не по нраву пришлись?
Я оступилась на ровном месте, запуталась в платье и повисла на руке у Степана. Кажется, Слава тоже споткнулась. Душу сковало неприятное чувство: что-то между страхом и беспросветным одиночеством. Ведь только воин упомянул Макара, как мое сердце сжалось от тоски, а на глаза навернулись слезы. За тоской пришло осознание, что на меня Черный бог гневается. Хоть Прасковья и уверяла, что ему все равно, что с даром станет, злиться Макару было на что. Я своевольно убежала, шубу прихватила без спроса, в хранилище зашла. Еще и не попрощалась.