– Папка, папка, ты мне рыбы принёс пожарить, и будем есть? – подбежал малец к отцу, и тот, улыбаясь, приседает, обнимая мальчика одной рукой, другой всё ещё держа тяжёлую связку.
– Конечно. Мы тут с твоей мамой как сыр в масле катаемся: всё ладится да склеивается – видишь, какая рыба, – мужчина потряс связкой рыбы на верёвке перед мальчиком.
– А я такой рыбы ещё не видывал. Большая какая, – удивился малыш, широко раскрыв глаза.
– А то, – горделиво важничал, улыбаясь, отец, – этой рыбы нам и поесть, и посушить, и посолить хватит. Вот какая рыба, вот какой улов.
Мир казался крепким, устроенным, понятным: дом, семья, пруд, пахота, кот на лавке.
Яркое солнце сияло, освещая голубизну и проплывающие над ней облачка.
Теперь дом другой. Время будто перелистнулось.
Дом без окон. Доски деревянного чердака разрушены, местами провалены; видно, что дом пуст и заброшен. Оконные проёмы – чёрные провалы, сквозь которые видны только пустота и тень. Возле дома всё тот же стол с двумя деревянными лавками. Чуть подальше – коричневая вспаханная земля, а за ней – невысокий берёзовый лес. Никого нет из людей; только ветер шевелит траву лужайки.
Внезапно около дома, прямо на тропинке со стороны пруда, появляется обросший, лохматый мужик с удочкой. Он будто вынырнул из воздуха, как и многие до него. На нём вязаный пёстрый свитер, разноцветный, в зелёных и серых тонах, зелёно‑серые штаны и резиновые сапоги. Волосы растрёпаны, щетина с проседью, глаза прищурены, но озорные.
В правой руке он держит удочку, в левой – связку рыб, и он, довольный, вышагивает вдоль дома, словно разрушенность вокруг его вовсе не касается:
– Эх, порадуюсь солнечному деньку, – говорит он вслух, себе под нос.
В левой руке у него пустое жестяное ведро серого цвета, слегка вмятое по бокам.
– Эх, рыбалка удалась на славу. Вот где надо щуку да карася ловить. Таких мест днём с огнём не сыщешь, – он оглядывается по кругу с любопытством, но без тревоги. – И почему тут люди не живут? Пропали, что ли? Куда?..
Невдалеке от мужчины, в траве, лежит бежевый мячик с синими пятиугольными рисунками – тот самый, детский. Рядом всё так же стоят два столба около заброшенного, слегка осевшего дома. Следы чужих жизней остались, но люди – исчезли.
Мужчина ставит ведро на стол, кладёт связку рыбы рядом, удочку аккуратно укладывает на лавку, поворачивается в сторону зеленоватого пруда или болотца, ставит руки на талию, разминая спину:
– Эх и хорошо же тут, едрёна мать, – произносит он с удовлетворением, глядя на воду, не подозревая, что может быть скрыто в этой ровной, чуть мутной глади.
Солнце по‑прежнему светит во тьме, освещая голубую часть планеты, над которой проплывают белые облачка. Картина повторяется, но каждый раз в неё вплетается ещё одна человеческая история.
На небольшой поляне перед срубом, выкрашенным белым цветом, с окнами, занавешенными изнутри, бегают двое ребят лет четырёх‑пяти. Дом выглядит отремонтированным, но тем же по планировке, свежепобеленный, со светлыми рамами; внутри на подоконниках видны цветы в глиняных горшках.
Один из детей – мальчик в белой рубашке со светлыми волосами, уложенными на прямой пробор. На нём жилетка с ромбами, коротенькие штанишки и ботинки до середины икр на шнурках. Вторая – девочка, чуть помладше, в тёплой вязаной кофте и пёстром платье из красных листьев и цветов, с подъюбником; на ногах – такие же коричневые ботинки на шнурках. Её каштановые волосы подвязаны лентой из той же ткани, что и платье. Они вместе катают мяч недалеко от стола с двумя лавками на фоне коричневого вспаханного поля и невысоких берёзок.
Возле дома, с торца, около двух столбов, между которыми натянута верёвка, сидит ещё одна девочка с каштановыми волосами, убранными белой лентой. На ней бежевый тёплый свитер и тёмная юбка, ботинки на шнуровке, как у других детей. Она держит в правой руке железный голубой совочек, а в левой – формочку. Девочка копошится, что‑то накладывая в формочку, делает «куличи» прямо под натянутой верёвкой у столба, словно играя в песочнице.