Сделав несколько шагов по отворотке, он оказался перед дверью одноэтажного деревянного домика, выкрашенного в светлый цвет. Белая дверь выглядела чисто и просто. Он открыл её и вошёл.
За порогом был мир, который пах иначе: не влажной улицей и мокрой землёй, а домашним теплом, тканью, едой и человеческой заботой. Стены были оклеены белыми обоями с мелким рисунком цветочков – этот рисунок делал комнату мягче, уютнее, словно напоминал: даже в маленьком доме можно сохранить красоту.
По левую руку было окно. Оно пропускало ровный дневной свет – сероватый, но всё равно живой. Вдоль стены напротив входной двери располагались две кровати. Они стояли последовательно, аккуратно заправленные; на каждой – простое покрывало, которое держало форму и порядок. Справа от двери стоял письменный стол с удобным стулом – место, где учатся, пишут, строят планы. За столом возвышался коричневый деревянный шкаф для одежды. А дальше, за ним, помещался небольшой стол с кухонными принадлежностями и полками, где всё имело своё место: посуда, банки, простые продукты, какие бывают в доме, где считают деньги, но не считают любовь.
У дальнего торца, посредине между кроватью и кухонным столом, находилась железная белая газовая плита с духовкой – важная часть этой комнаты, ведь она одновременно была кухней, гостиной и сердцем дома.
В центре комнаты, у открытой дверцы шкафа, рядом с матерчатым мешком, стояла женщина. На ней была чёрная юбка и белая рубашка; поверх – вязаный расстёгнутый джемпер. Тёмные волосы до плеч обрамляли лицо с красивыми гармоничными чертами. Её звали Мэри. Она была из тех женщин, чья красота не кричит о себе, но остаётся в памяти: спокойный взгляд, аккуратные движения, достоинство в простоте. В её одежде угадывалась провинциальная Англия начала пятидесятых: практичность, аккуратность, уважение к себе даже в быту.
Она что-то собирала в тканевую сумку или перекладывала вещи – её руки работали быстро, привычно, как у человека, который умеет держать дом в порядке. Услышав шаги, она отвлеклась от домашней работы и мельком глянула на подростка.
– Джон, ты куда ходил что таким грязным вернулся? Посмотри на себя. Мне придётся всё это отстирать. Много сил и времени уйдёт на стирку, – выговаривала она юноше.
Слова были строгими – не жестокими, а заботливо-усталыми. Но в следующий миг её взгляд изменился. Она заметила раны. Поняла, что его избили. И строгость исчезла, будто её никогда не было.
Она тут же подошла к расстроенному юноше, вытерла большим пальцем грязь со щеки – движение было таким нежным, как будто она стирала не грязь, а саму боль. Затем обняла его за плечи и прижала к себе.
– Как же тебе досталось, – чуть наклонила она голову, прижавшись щекой к его шевелюре, – ничего, ничего это пройдёт надо только потерпеть и они отстанут. Ничего, ничего всё будет хорошо. Всё у нас наладится – вот увидишь.
Внутри Джона поднимались слёзы – жгучие, обидные. Но он сдерживался, чтобы не расстраивать мать. Он поднял голову и посмотрел ей в лицо, стараясь оставаться спокойным. И от её взгляда у него на душе стало теплее, будто там, где было холодно, вдруг зажгли маленький свет. Он даже чуть улыбнулся – скорее для неё, чем для себя.
– Мама, не волнуйся эти дохляки мне ничего не сделают – так, запачкали, слегка помяли. Но это пройдёт – вот увидишь всё наладится, всё будет хорошо.
Беспокойное лицо матери расслабилось. Она погладила его по голове – так, как гладят того, кто ещё ребёнок, но уже старается быть мужчиной.
– Ну а теперь давай поедим. Я уже поесть нам с тобой приготовила, а ты всё не идёшь – где-то пропадаешь. Всё уже остыло. Надо снова подогреть.
Она прошла к плите. Белая поверхность металла отражала свет. На правой конфорке стояла трёхлитровая зелёная эмалированная кастрюля – яркое пятно в сдержанном интерьере. Из кастрюли торчал алюминиевый черпак, и, помешивая еду, Мэри двигала им по кругу – спокойно и уверенно.
Запах супа наполнил комнату. Он был простым, домашним, но именно такие запахи остаются в сердце: они говорят о том, что тебя ждали.
Женщина налила большую тарелку супа, и юноша с удовольствием стал уплетать содержимое тарелки с куском хлеба. Он ел с большой охотой – с тем особым видом голода, который бывает у тех, кто много пережил за день и наконец оказался дома.