Перебежав на другую сторону, он ускорил шаги и старался идти как можно быстрее вдоль дороги по тропинке. Дыхание резало грудь, в колене отдавало болью, но он гнал себя вперёд, не давая страху взять верх.
Его догнали.
Удар в спину – резкий, неожиданно точный. Подсечка правой ногой – и он полетел вниз. Но даже падая, он успел перевернуться на спину и отползти от нападавших, затем тут же поднялся на ноги и обернулся к преследователям. В его движениях было больше достоинства, чем можно было ожидать от мальчишки, только что упавшего на мокрый асфальт в грязь.
Перед ним стояли несколько ребят примерно его роста и возраста. Возглавлял ватагу тот самый долговязый задира – на голову выше остальных, с кучерявыми обросшими волосами, будто ветер нарочно взъерошивал их, делая его ещё заметнее.
– Ну что, добегался? А я тебе говорил.
Кучка ребят помладше подбегала через дорогу, присоединяясь следом за высоким. Они сбивались в полукруг, ещё не понимая, чем закончится сцена, но уже чувствуя себя сильнее в толпе.
Юноша в чёрной куртке и белом замызганном джемпере поднялся, развернулся лицом к преследователям. И в нём не было испуга – напротив, он смотрел на потенциальных обидчиков прямо, словно не они гнали его, а он остановился сам, потому что так решил.
– Ну и что? Что ты мне сделаешь, а? Я тебе уже сказал, что у меня нет денег, – он хлопнул себя по карманам чёрной куртки и вывернул их, показав отсутствие даже мелких монет.
Пустые карманы – белёсая ткань, влажная от воздуха, – стали доказательством, которое невозможно было оспорить. Он сделал шаг, удерживая равновесие на больной ноге, и не отводил взгляда.
– Ну и что ты мне теперь скажешь когда видишь, что у меня ничего нет? Что сделаешь? Побьёшь?
Скучковавшиеся около задиры смотрели выжидающе на сценку противостояния. Их лица были разными – у кого-то сомнение, у кого-то привычка подчиняться лидеру, у кого-то жадное ожидание драки, чтобы потом рассказывать, как «всё было».
Мальчишка в кожаной куртке – той самой, что сидела чуть свободнее, чем хотелось бы, – вдруг поднял подбородок. Его голос стал твёрже, смелее, будто он не просто защищался, а возвращал себе своё право.
– Это ты! Ты мне должен денег дать! Которые ты у меня отбирал, – смело заявил юноша обладатель кожаной чёрной куртки,– это ты должен мне деньги отдать которые у меня отобрал, а не требовать с меня ещё больше, – зыркал он на кучерявого, который был выше на голову всех остальных ребят и на собравшихся за ним.
Он сделал паузу – такую, которая заставляет услышать тишину между словами. Затем бросил, уже не оправдываясь, а словно подводя черту:
– Ну а теперь – режьте меня, убивайте! Так вы хотели решить эту проблему безденежья? Нет у меня денег, как и у вас их тоже нет, – смело бросил он взгляд на преследователей.
И это сработало. В толпе будто что-то дрогнуло. Ребята потупили глаза и явно испытывали неловкость перед смелым парнишкой. Их взгляды метнулись вниз, к мокрой земле, к листьям, к носкам ботинок – куда угодно, только не в лицо тому, кто не испугался.
Он задрал голову слегка вверх – так что теперь смотрел в лицо самому старшему с кучерявыми обросшими волосами:
– Ну а теперь я пойду, если вопросов больше нет, – он отклонился и развернувшись побрёл прихрамывая не торопясь по тропинке.
Он уходил медленно, как человек, который не собирается бежать, даже если больно. И ватаге нечего было ответить: в итоге ребятня будто пристыженная не решилась идти за смельчаком.
Сырой ветер чуть тронул ворот его куртки. Белый джемпер был испачкан, колено ныло, спина помнила удар – но внутри, под всем этим, было другое: чувство, что он не отдал себя на растерзание.
– Ну и детвора нынче пошла – проходу не дают – денег им подавай, – бурчал недовольно юноша. А я им что, копилка свиная? Стоит разбить и все деньги посыпятся? Вот дурачьё-та.
Тропинка вывела его на асфальт тротуара, мокрый от дождя. Он прошёл по мокрой дорожке, свернул на отворотку, ведущую к небольшому светлому домику. Улица здесь была тише: меньше машин, меньше голосов. Дома стояли ровно, каждый со своим маленьким участком, где кусты и невысокие деревца держали на ветках остатки листьев. Провинциальная Англия была строгой, но аккуратной; даже в пасмурный день она казалась собранной, будто все здесь привыкли жить «как надо».