Ол Нау
Ты и я
Англия.1952 год.
Над провинциальным городком висело глубокое серое небо – такое будто оно опустилось ближе к земле, чтобы внимательнее разглядеть всё, что творится внизу. Воздух содержал в себе влажность недавнего дождя: она оседала на рукавах, холодила щёки, делала дорожную пыль темнее. Вдоль улицы тянулся белый бетонный забор – ровный, высокий, около двух метров. Он выглядел сурово и молчаливо, как граница, которую не переходят без причины. На его фоне всё человеческое – особенно детское и подростковое – казалось ещё более уязвимым и заметным.
Земля под ногами была коричневой, тяжёлой от воды. На ней лежала листва – жухлая, коричневая и жёлтая. Тропинка рядом с дорогой выглядела темнее, чем обычно, и блестела от сырости. Вдалеке время от времени слышался шум редких автомобилей: они проходили по двухполосной мокрой дороге, оставляя за собой тонкий шорох шин по влажному асфальту.
Именно здесь разворачивалось действие.
Высокий худощавый подросток, лет шестнадцати, с обросшими кучерявыми коричневыми волосами, стоял, нависая над тем, кто был младше. У него было вытянутое лицо, крупные черты – особенно нос и густые брови, отчего выражение казалось ещё резче, ещё увереннее в собственной правоте. На нём была коричневая куртка, чёрные штаны; на ногах – чёрные кроссовки с белой отделкой, которые контрастировали с мокрой землёй и прилипшими к ней листьями.
Он поставил ногу на спину мальчишке лет двенадцати, лежавшему плашмя на животе. Тот был в чёрной кожаной куртке на вырост – плечи чуть шире, рукава будто просили ещё один год, чтобы сесть как следует. Чёрные штаны и чёрные ботинки дополняли его вид – аккуратный, собранный несмотря на то, что сейчас он был прижат к земле. У него была короткая, аккуратная стрижка тёмных волос; лицо, хоть со и следами грязи, сохраняло напряжённую решимость.
Он пытался отползти, сгибая руки и опираясь на локти, стараясь стряхнуть чужую ногу, вывернуться, выскользнуть из-под тяжести. Его дыхание было сбивчивым, в горле стояла горечь, но голос прозвучал ясно – упрямо, почти с презрением к самой ситуации:
– Нет у меня денег отстань от меня.
Сверху старший будто наслаждался тем, что может творить что вздумается безнаказанно. Его голос резал влажный воздух, а пальцы – длинные, сухие – ткнули в лежащего так, словно тот был обязанным подчиниться.
– Как нет денег? А кто только вчера говорил, что купил велосипед, а теперь утверждаешь, что нет денег. Это у меня должен быть такай велосипед. У меня! А не у тебя, – тыкал он пальцем в лежащего на земле кричащего, пытающегося высвободится юношу. Ты мне должен деньги отдавать! Это я должен катался на велосипеде, а ты дурака валяешь.
И он сильнее нажал ногой – не просто удерживая, а придавливая, подталкивая, словно проверяя, как далеко может зайти. Мальчишка на земле кряхтел, пытаясь вывернуться, и от усилия его слова выходили с натугой, но не становились слабее – наоборот, в них росла непокорность.
– Нету у меня денег и не будет никогда для тебя,– кряхтел и пытался высвободиться 12-летний подросток на земле,– Никогда ты от меня ни монетки не получишь, слышишь?
Высокий, долговязый подросток с вытянутым лицом, широкими бровями и крупным носом будто улыбнулся пусто и вызывающе. Под коричневой курткой теперь был виден бежевый свитер под горло – аккуратный, по моде того времени, плотной вязки, будто он старался выглядеть взрослее и благополучнее, чем было на самом деле. Но эта аккуратность не смягчала характера.
– Ну это мы ещё посмотрим, – долговязый подросток с вытянутым лицом в бежевом свитере под горло всё ещё одной ногой прижимал к земле юношу помладше.
Однако вскоре младшему удалось вывернуться. Рывок – и он выскользнул. Его чёрная куртка распахнулась, и белый джемпер под ней оказался весь в грязи – так же, как и остальная одежда. Он прихрамывал, но всё равно побежал – через дорогу, мокрую от дождя. Автомобили проходили редко: тёмный силуэт, блики на металле, ровный звук двигателя, будто безразличие мира, который не замечает подростковых проблем.