Руслан Гахриманов
Долг охотника. Часть первая
Цикл: «Долг Регула».
Рассказ: «Долг охотника. Часть первая».
Аннотация
Прошёл год с тех пор, как Регул бежал из ледяного ада Сонных Пиков. Год, за который портной из Ательвинда превратил боль в ярость, а ярость – в холодное оружие. Он точил клинок, натягивал тетиву и рылся в запретных книгах, готовясь к охоте.
И охота пришла к нему сама – в лице человека из ордена Недремлющих. Они знают о культе Пронзённого Сердца больше, чем он смел предположить. И у них для него есть предложение: стать их глазами в Тарнвейле, золотой жиле Турана, где под блеском монет и шумом порта уже шепчутся древние кошмары и бесследно исчезают люди.
Долг свидетеля исполнен.
Пришло время долга охотника.
***
Дождь в Ательвинде пахнет иначе.
Не глиной мостовых и не острым морозцем, как зимой. Он пахнет мокрым камнем, тленом опавших листьев и холодом, уже пришедшим с вершин Соловьиных гор. Этот запах пробивался сквозь щели в ставнях и напоминал мне, что прошёл почти год, а я всё ещё здесь, в этой тишине.
Я сидел дома за раскройным столом, при свете масляной лампы. Под руками лежал каштановый бархат – добротный, изумрудного оттенка, купленный по случаю у купца из Бискаи. Я выкраивал подкладку для камзола. Ножницы в моих пальцах двигались плавно, почти сами по себе, следуя меловым линиям. Раз, два. Лёгкий шелест разрезаемой ткани был единственным звуком в мастерской, если не считать монотонного стука дождя по крыше.
Этот ритм был лекарством. Иглой и нитью я сшивал не только материю, но и края собственного сознания, истерзанного тем, что я видел. Каждый ровный стежок был маленькой победой над хаосом, что ждал за порогом памяти. Раньше я работал только в мастерской, но теперь шил и сидя дома, чтобы не думать. Чтобы руки помнили одно, а голова другое.
Но шитьё – это ещё и время для мыслей. И мысли возвращались.
Не криками, а намёками. Искажённым отражением в полированном лезвии ножниц, которое на миг казалось не сталью, а чем-то мутным, маслянистым. Отдалённым гулом в тишине ночи, настолько низким, что его можно было спутать с биением собственной крови в висках. Иногда, отрывая взгляд от работы, я ловил себя на том, что пристально вглядываюсь в угол комнаты, где сгущалась тень, ожидая увидеть там не складки старого плаща, а иное движение – сухое, стремительное шуршание.
Кошмары не ушли. Они вросли в меня, как осколки холодного стекла.
Иногда, потянувшись за ножницами, я ловил себя на том, что рука инстинктивно сжимается в кулак, будто готовясь к отчаянному удару. Пальцы, знающие вес иглы, теперь по ночам непроизвольно отбивали такт – тик, тик, тик – будто отсчитывая капли на каменном полу далёкого зала.
Я не ждал чуда. Не ждал, что кто-то постучит в мою дверь с вестью о расправе над культистами в Сонных Пиках.
Пока официальные каналы молчали. Однако я в любом случае не собирался сидеть, сложа руки. Я не мог позволить себе ни выжидания, ни страха. У меня не осталось ничего, кроме этой тихой ярости, холодной и цепкой, как шило. Я начал готовиться.
Это не был рыцарский порыв. Это была методичная, утомительная работа, похожая на распарывание старого, сложного шва. По утрам, пока город ещё спал в серой предрассветной мути, я выходил в наш двор, где соорудил несколько мишеней для стрельбы из лука.
Мои руки дрожали от напряжения. Первые стрелы ложились в землю, следующие – пролетали мимо, втыкаясь в высокий забор. Боль в неподготовленных мышцах была острой и унизительной.
Но я продолжал. День за днём. Дождь, туман, первые лучи солнца. Дыхание. Прицел. Выстрел. Скрип плеча. Пока пальцы не перестали неметь, пока глаз не научился ловить мишень раньше, чем мысль, пока стрела не начала, хоть и не всегда, но бить в угольное пятно в центре. Это не было искусством. Это было механикой. Механикой выживания.
Затем в редкие свободные дни я начал охотиться в лесу. Не только для пропитания, но и для тренировки.
Чтобы научить ноги двигаться бесшумно по хрустящему валежнику. Чтобы научить тело часами сидеть в засаде, пока не замрёт всё, кроме зрачков, следящих за движением в кустах. Чтобы однажды, когда придёт время, сделать это не с нарисованным углём кругом, а с тем, у кого в груди бьётся настоящее, тёплое сердце, полное той же животной жажды жизни, что и моё.