По вечерам, когда я закрывал мастерскую, начиналась другая школа. Бернар, старый боевой товарищ моего отца, ветеран, чьи шрамы говорили красноречивее любых баллад, ждал меня у камина в своём доме неподалёку. При свете огня его резкие, будто высеченные из камня скулы и тяжёлая челюсть делали его удивительно похожим на отца – той же неприступной, древесной суровостью, которую я помнил с детства.
В его жилище время текло густо и неторопливо, как мёд. Пахло деревом, дымком очага и старой кожей – тем самым запахом, что витал на отце, когда он возвращался из походов и, смеясь, сажал поочерёдно меня с братом на плечи. Бернар никогда не говорил о нём напрямую, но иногда, поправляя мой хват на рукояти меча, ворчал: «Сжимал, как мясник топорище. Пальцы потом отказывали. Пришлось отучать». И в этих редких, скупых словах было больше родного тепла, чем во всех официальных соболезнованиях, что я слышал за этот год.
Он брал с меня символическую плату – ровно столько, сколько стоило прокормить его старую боевую собаку, да и то не всегда. Его уроки были бесценны, а его терпение – почти отцовским, хоть и приправленным солдатской бранью. Чтобы не злоупотреблять его добротой, я работал до темноты, беря больше заказов.
А ночью приходила очередь других занятий.
Я разбирал книги Нексина. Фолианты, исторические труды и трактаты, записки о путешествиях, каталоги древностей, его личные дневники. Искал упоминания о нечеловеческих культурах, о символах, похожих на те абстрактные барельефы в руинах, о запрещённых культах, напоминающих тот, что я видел в Фермсиге. Читал между строк. Скрипторий постепенно обрастал новыми листками с выписками, картами с пометками и книгами, которые лучше было не показывать посторонним.
Но официальных книг было недостаточно. Мне нужны были иные источники.
Благодаря наводке одного из странников, который искал плащ, «чтобы не быть замеченным в ночи», я постепенно вышел на неформальные сообщества антикваров, коллекционеров и искателей запретных знаний. Они спрашивали, шутя, с чего это вдруг портной заинтересовался оккультными книгами.
Я получал книги, переплетённые в кожу таких тварей, чьего облика и представлять себе не хотел, усыпанные рунами, режущими глаза. Платил монетами, отчеканенными не в Туране. Эти книги я прятал не в скриптории, а в подвале. Подобные знания были опасны, и хранить их следовало в секрете.
Я поддерживал связь и с друзьями Нексина. Учёными, библиотекарями, алхимиками. Они приходили, выражали соболезнования, тихо говорили о его увлечённости, о его «жажде понять непознаваемое». В их глазах я читал не только печаль, но и тревогу. Они знали больше, чем говорили. И, видя мою настойчивость, понемногу начали делиться: намёком, отсылкой к редкому фолианту, именем коллеги в другом городе, который «интересуется аналогичными аномалиями». Это была тонкая паутина, которую я плёл в тишине.
Но между тренировками, книгами и работой всегда находилась пустота. Её форма – кресло у камина, в котором никто не сидел. Её звук – тишина за стеной, где раньше слышался скрип пера Нексина. Её вкус – слишком большая порция ужина, которую не с кем разделить. И её вес – тяжесть каждого нового дня, начатого без него.
Скорбь не приходила волнами. Она была фоном, холодным и ровным, как каменный пол. Иногда, заканчивая сложный заказ, я оборачивался, чтобы поделиться удачей, и натыкался на эту тишину. Она жгла горче любого упрёка. Я злился на него. За его любопытство. За его письма, полные восторга. За то, что он оставил меня одного в этом новом, страшном и лицемерном мире, где за фасадом обыденности и цивилизованности скрываются древние ужасы и равнодушные люди.
А потом брал в руки его любимое перо, всё ещё стоявшее в чернильнице, и злость таяла, оставляя лишь твёрдое, бездонное чувство долга. Он шёл за знанием и нашёл погибель. Я пойду по его следам, но с иной целью. Не чтобы понять, а чтобы искоренить.
Так и текли мои дни почти целый год с тех пор, как я вернулся из Сонных Пиков.
Утром – лук и холодный воздух. Днём – игла, ножницы, разговоры с клиентами, в которых я теперь слышал не только заказы, но и намёки, странные истории из дальних краёв. Вечером – боль в мышцах на уроке у Бернара и его жёсткие, но бесценные истины. Ночью – пыльные фолианты и свинцовые кошмары, которые стали такой же частью распорядка, как утренний чай.