Руслан Гахриманов
Яд в сахарной глазури. Книга четвёртая
О приятном пишут слишком много – оно продаётся лучше. Но у жизни есть и другая сторона: серая, неудобная, часто отвратительная. И писать о ней – не прихоть циника, а долг трезвого ума. Ведь, как показывает опыт, многое на этой «светлой» стороне стоит куда меньше, чем честная горсть дерьма с той, тёмной. Ложная улыбка разъедает душу быстрее, чем признанная горечь. Иллюзия счастья опаснее осознанной тоски, ибо тоска, хотя бы, честна.
Поэтому – да, нужно писать и об этом.
Самый тяжёлый выбор – не между добром и злом, а между утешительной ложью и неудобной правдой, после которой жить по-старому уже не получится.
Ошибочно считать, что сильные мира сего воюют и угнетают от глупости или непонимания.
Они прекрасно понимают. Но им нет до этого дела. Страдания народа для них – не трагедия, а ресурс, издержки производства, статистика потерь. Их мир – мир сделок, балансов сил и личного возвышения. «Простые люди» в нём – не субъект со своей болью, а объект управления, топливо или помеха.
Смешно слушать, когда наивные умы кричат: «Да объясните им, как людям тяжело!» – будто речь идёт о досадном недоразумении.
Нет. Речь идёт о совершенно разных вселенных. В одной – живут люди. В другой – расчёты. И пока первые глупо надеются на диалог, вторые подсчитывают, сколько первых нужно положить в землю, чтобы проект сошёлся.
Непонимание здесь – не причина, а следствие. Следствие полного, презрительного безразличия, возведённого в систему власти. Они не хотят понимать, потому что понимание – первый шаг к состраданию. А сострадание в их мире – признак профессиональной непригодности.
Самое страшное в человеке – не жестокость, а осознание, что это и есть его базовое состояние. А всё остальное – лишь временный, хрупкий режим ожидания.
Призыв к добру назовут бредом.
Призыв к эгоизму встретят как откровение.
Сначала общество требует твоей крови на поле боя, потом – твоего молчания в госпитале, и в конце концов – твоей лучезарной улыбки на плакате. Твоя трагедия – его самый ценный пропагандистский трофей.
Самое грязное предательство – не когда о ветеране забывают. А когда его помнят ровно настолько, чтобы поставить, как чучело, на парадные трибуны, вырвав из контекста его настоящей, окопной боли, и заставив молчаливо одобрять то, ради чего его и сломали.
Это не уважение. Это – посмертное использование, когда из человека делают флаг, даже не дождавшись его физической смерти.
И люди охотно поддакивают этому фарсу, потому что это удобно. Гораздо проще ритуально «чтить героев», чем смотреть в глаза живому и сломленному человеку, который своими шрамами и молчанием обвиняет весь их уютный мирок, устроенный пока он был на передовой.
Его настоящие чувства неудобны и страшны.
А вот его аккуратный, безмолвный символ – очень даже полезен. Он позволяет им чувствовать свою причастность к «великому», не пачкая рук о грязь, кровь и безумие реальной цены, которую заплатили другие.
Настоящая религия людей – это мелкое, бытовое хищничество, которому они учат своих детей, прикрывая его болтовнёй о «силе» и «успехе».
В дикой природе хищник силён и честен в своей жестокости. Человеческая же жестокость – труслива, притворна и прячется за красивыми словами.
Мало кто влияет на окружающих столь же разрушительно, как тот, кто не знает, что сделать со своей жизнью, чтобы спастись от смертельной скуки, а потому убегающий в нескончаемые развлечения.
Искреннее понимание ведёт не к единению с человечеством, а к отчуждению от него.
Мы цепляемся за старое не из любви к нему, а из страха перед изменениями.
В кино и романах психологическая травма превращает человека в холодную, расчётливую машину. Реальность куда прозаичнее и беспощаднее: настоящая травма только калечит.
Да, в душе травмированного человека может клокотать такая ярость, какую обычный, «здоровый» человек себе и представить не способен. Но когда дело доходит до напряжённой, системной работы ума – той, что требуется для стратегий или финансовых расчётов, – травма не даёт силы, она лишь усложняет и разрушает.