Подбираясь к зверю крошечными шажками, Владик вскоре приблизился к нему настолько, что мог, протянув руку, коснуться кончика рога. И что-то подсказывало ему, что если он попытается погладить животное, оно отнюдь не станет возражать. В сказках единороги подпускали к себе только девственниц, но этот конкретный либо не читал сказок, либо был не слишком принципиальным.
Владик сделал еще один шаг вперед. Единорог не сдвинулся с места. Медленно подняв руку, и боясь неосторожным резким движением спугнуть животное, Владик коснулся пальцами его лба. Единорог смотрел на него своими огромными голубыми глазами, полными абсолютного доверия. Он будто бы был уверен, что это незнакомое существо не причинит ему вреда.
И в этот момент из зарослей на поляну выступил Цент. Он подкрадывался к единорогу сзади, держа в руках огромную дубину, которая больше напоминала ствол небольшого дерева. У Владика душа сжалась в комочек, когда он понял, что сейчас произойдет. Его так и подмывало спугнуть единорога, спасти ему жизнь, но цена этого поступка была слишком высока.
– Прости, – глотая брызнувшие из глаз слезы, простонал Владик.
Цент был уже на расстоянии удара. Он забросил бревно на плечо, затем поднял его над головой, и обрушил свое ужасное орудие на спину единорогу. Страшный удар буквально размазал чудесного зверя по земле. Из пасти единорога вырвался чуть слышный хрип, а следом за ним кровавая пузырящаяся пена. Владик, не сдерживаясь, ревел в голос, глядя на агонию единорога, а Цент, отбросив сослужившую добрую службу дубину, выхватил из-за пояса топор.
– Мясо! – прорычал он, расплывшись в сатанинской улыбке.
Он прижал конвульсивно дергающееся тело единорога коленом к земле, занес топор, и одним могучим ударом перерубил зверю шею. Кровь брызнула на траву, обагрила белоснежную шкуру и гриву. Владик закрыл лицо руками и отвернулся, не желая наблюдать этот кошмар.
– Очкарик, хватит реветь! – прикрикнул на него Цент. – Живо дуй в лес за дровами. Мне буквально не терпится вкусить свежей конины. Да и ты, я думаю, не откажешься.
Когда Владик вернулся на поляну с охапкой хвороста, единорог уже был пущен на мясной ряд. Цент действовал варварски – срезал только самое лучшее мясо, а остальную тушу бросил гнить. Ну и еще отломал рог, который попытался презентовать Владику.
– На, держи, тебе сувенир, – сказал он, протягивая рог программисту.
– Мне не надо, – отказался Владик.
– Ну, смотри. Я ведь могу обидеться, и больше ничего тебе не подарю.
Владик попытался припомнить, когда Цент дарил ему что-то хорошее, и не смог. Не потому, что память подвела, а потому, что такого никогда не случалось.
Жареное мясо единорога пахло восхитительно, да и вкус у него оказался отменный. Но после сцены зверского убийства несчастного доверчивого зверя, Владику кусок в горло не лез, и он почти ничего не съел. В отличие от Цента, который в трапезном пылу усидел не менее трех килограмм дичи.
– Черт! А эта лошадка недурна! – поделился ощущениями он. – Совсем другое дело, нежели снежный человек. Если в этом мире водятся такие вкусные животные, то он небезнадежен.
Владик никак не отреагировал на эту реплику свирепого мясоеда. Он пребывал в подавленном состоянии, и все никак не мог отделаться от мысли, что стал невольным соучастником страшного злодеяния. Не будь это вопросом жизни и смерти, он бы, пожалуй, попытался спасти единорога, спугнул бы его, заставил убежать. Конечно, получил бы за это от Цента, но зато прекрасное животное, словно вышедшее прямиком из сказки, осталось бы живо.
Заметив, что программист мрачен и угрюм, Цент сказал:
– Не больно-то ты рад своему спасению. На месте рогатой лошадки мог оказаться ты.
– Это не лошадка, – пробормотал Владик. – Это единорог.
– А мне все едино – лошадь, единорог, программист. Главное, чтобы оно состояло из мяса.
– Так жалко его, – всхлипнул Владик. – Он был такой доверчивый. Не убежал, когда я подошел. Даже позволил себя погладить.
– Удивительно, как он дожил до сего дня со столь притупленным инстинктом самосохранения, – пожал плечами Цент. – Это, Владик, тебе наука. Никому не доверяй. Помни – пока один тебя по головке гладит, другой сзади с дубиной подкрадывается. Такова уж она, жизнь.