Сейчас в доме снаружи ничего интересного не было. Пожелтевшая штукатурка, местами облупившаяся, зелёная дверь с облезшей латунной ручкой, пара чёрных глаз видеокамер, лениво моргающих красным огоньком, стараясь выглядеть грознее, чем они есть. На уровне первого этажа тонкой полоской тянулась вывеска студии йоги, где по вечерам худые девушки в лосинах пытались обрести гармонию под звуки тибетских чаш.
Всё самое важное находилось ниже.
Анна шла к дому пешком, от метро, не потому, что любила прогулки, а потому что так легче было слушать город – прямым, не забитым стеклом и металлом способом. Асфальт под ногами мягко отдавал вибрацией; на перекрёстке, где трамвай скрежетал по рельсам, звук на секунду становился резче, а потом снова уходил в ровное гудение.
Чем ближе она подходила к Чистым прудам, тем ощутимее становилось другое, знакомое уже десятилетиями напряжение – то самое, которое исходило от земли, пропитанной водой, от корней старых деревьев, от отражений в непрозрачной зелёной глади, где в ясную погоду стояли вверх ногами дома, фонари и случайные прохожие.
Дом стоял в глубине узкого проезда, чуть отступив от шумной линии бульвара, будто нарочно, – так, чтобы слышать всё, но не выставлять себя напоказ.
Подъезд, ведущий к студии, имел свой отдельный вход. Их же вход находился левее – неприметная металлическая дверь с облупившейся серой краской, в которую, кажется, уже никто не верил, кроме них. На двери висел обычный домофон с потертыми кнопками, и если кто-то чужой случайно набирал там любой номер, ему всегда отвечало одно и то же сухое «Вы ошиблись», даже если внутри никого не было.
Анна подошла, нажала кнопку, не глядя на цифры – палец сам нашёл нужную.
Внутри что-то коротко щёлкнуло, и дверь чуть отъехала, как будто дом сам признал её и открылся, не требуя никаких «кто там».
Внутри пахло влажным камнем и старым железом. Узкий лестничный пролёт уходил вниз, под острым углом, как в старых фильмах, где герои спускаются в бомбоубежище перед налётом авиации. Стены когда-то были покрашены в зелёный, теперь этот цвет превратился в неопределимую смесь серого и болотного.
Каждый шаг по бетонным ступеням отдавался глухим звуком. Но помимо обычного эха, Анна слышала ещё и другое: дом реагировал.
Вот шаги её каблуков, быстрые, тяжёлые от недосыпа. Вот мягкие, почти неслышные шаги Марины – она пришла чуть раньше и спустилась следом; дом отмечал этот звук иначе, притормаживая его, как воду в губке. Вот короткий, лёгкий топот Сони, которая прибежала последней, как всегда, но решила не опаздывать и поэтому неслась по ступеням так, словно спасалась от преследования; дом, кажется, усмехнулся в ответ, пропуская ударный ритм внутрь.
Они собирались здесь не первый год, и дом привык к ним.
Как собака, которая сначала настороженно относится к новым жильцам, но потом начинает различать их шаги и вздохи, так и этот подвал, вероятно, мог бы отличить «своих» от посторонних, даже если бы ослеп и оглох.
Под лестницей находился короткий коридор, ведущий к нескольким дверям. Одна – в кладовку, где хранились старые колонки и ковер с чужого банкета; другая – в крошечный санузел, который все дружно старались не вспоминать; третья, самая тяжёлая, металлом и деревом, вела в репетиционную, их зал.
На этой двери не было таблички, только несколько слоёв давно пересекавшихся граффити, из которых теперь ничего нельзя было разобрать. Между слоями краски проступали крошечные царапины, похожие на случайные следы от ключей, но Анна знала: часть этих линий нанесла сама, много лет назад, когда впервые приводила сюда ещё совсем других девочек, другой состав, другую музыку.
Она приложила ладонь к металлу на секунду – не толкая, а просто касаясь, – и дверь отозвалась лёгкой вибрацией.
Дом узнавал не только шаги, но и руки.
Внутри было прохладно. Толстые стены не пропускали ни летнего жара, ни зимний холод; их температура была какой-то своей, подземной. Репетиционная студия представляла собой прямоугольник, изолированный звукоизоляцией настолько, насколько позволял бюджет: по стенам висели тёмные, чуть поблёскивающие панели, кое-где – растрёпанные акустические поролоновые «пирамидки», в углу скучала старая напольная лампа с помятым абажуром, на полу лежали ковры – не в стиле дизайнерских журналов, а собранные по принципу «что досталось», – но именно благодаря им шаги не разносились голым стуком.