– И да. Они знали, где мы сегодня играем.
Слово «они» повисло в воздухе, как ещё одно эхо – не аплодисментов, не криков, а давней, очень старой истории, которой ей пока не хотелось делиться, но которую игнорировать уже не получалось.
В это время в телефоне Алёны вспыхнул экран – уведомление из какого-то чата.
Она машинально взглянула, и лицо её тут же изменилось: в глазах появился тот специфический блеск, который бывает у людей, читающих новости, где фигурирует их имя, даже если оно написано с ошибкой.
– Ну всё, – сказала она глухо. – Пошло.
– Что именно? – спросила Соня.
Алёна повернула к ним экран. На нём была открыта анонимная музыка-помойка, один из тех каналов, где всегда первым появлялось всё самое гадкое.
Пост был свежим – десятиминутной давности – и начинался фразой:
«Говорят, на концерте “Чистых Теней” только что умерла девушка. Кто был в “Афонии” – подтвердите/опровергните. Но если это правда, то, кажется, у нас новая “проклятая” группа».
Под постом уже шла цепочка комментариев: «я был там, выносят на носилках», «ничего удивительного, с такой музыкой», «они ещё в интервью шутили, что ведьмы, вот и дошутились», «треш, конечно, но хайп будет».
Анна посмотрела на эти строки так, словно перед ней лежали не буквы на экране, а живые черви, вылезающие из только что выкопанной ямы.
– Эхо, – тихо сказала она. – Эхо после аплодисментов.
Она знала: остановить его уже невозможно. Можно только попытаться перекричать. Или превратить в другую мелодию.
И именно этим им теперь придётся заниматься.
На следующее утро Москва выглядела так, будто ничего не произошло.
Вагончики метро всё так же проглатывали и выплёвывали людей на станциях, машины стояли в привычных утренних пробках, дворники лениво размахивали оранжевыми метёлками, сдирая с асфальта вчерашний дождь вместе с окурками и обёртками; в кофейнях ставили на стойки бумажные стаканы с одинаковыми именами на крышках.
Новость о том, что «на концерте какой-то инди-группы в подвальном клубе умерла девушка», уже ползла по лентам, но занимала там не первые строки, а где-то середину между «провалился очередной ремонт дороги» и «аллею в спальном районе назвали в честь кого-то, кого никто не знает».
Город не считал произошедшее катастрофой.
Для города это было просто ещё одно «ночной инцидент в баре».
Зато для тех, кто стоял на сцене, ночь не закончилась даже утром.
Анна спала плохо – если эти узкие провалы в серое, без снов, состояние можно было назвать сном. Каждый раз, когда она закрывала глаза, ей мерещилась та самая складка в воздухе над баром, тонкая вертикальная морщина, и ощущение холодной пустоты, облизавшей зал, возвращалось, как зубная боль, которую заглушили таблеткой, но не вылечили.
Телефон вибрировал каждые несколько минут – сообщения, упоминания, ссылки, вопросы, смешки в чатах, панические «ты жива?», настойчивые «ну расскажи, как оно было» от тех, кто считал, что имея в телефоне номер музыканта, автоматически получает право на эксклюзивные комментарии.
Анна сначала попыталась не смотреть, положив телефон на беззвучный и убрав его подальше, но даже сквозь тишину чувствовала, как электронный поток летит к ней, как новая, ещё более раздражающая разновидность энергии: безликая, неуправляемая, липкая. В какой-то момент она просто выдернула зарядку из розетки, позволила батарее умереть и впервые за долгое время почувствовала странное облегчение от того, что мир хотя бы на пару часов перестанет требовать от неё ответов.
Впрочем, спрятаться надолго всё равно не получалось.
К полудню она уже знала: сидеть по отдельным квартирам и наблюдать, как в сети расползается слово «проклятые», – худший вариант из всех возможных. Поток, поднятый вечером, всё ещё не схлынул до конца; после того, как его грубо оборвали, он завис, как недоигранная нота, и теперь его нужно было или довести до финала, или превратить во что-то иное, пока он окончательно не скис.
А значит, надо идти туда, где он умеет рассеиваться правильно.
В дом.
Дом на Чистых прудах не значился ни в каких официальных перечнях «мест силы» и не фигурировал в путеводителях. Фасад его ничем особенным не выделялся: старый трёхэтажный особняк начала XX века, переживший всё, что полагается приличному московскому дому пережить – войну, коммуналки, ведомственное общежитие, чью-то контору с пластиковыми окнами на первом этаже, очередной «ремонт с перспективой апартаментов», который так и не случился.