Она посмотрела на него, и в ее душе загорелась новая, стальная решимость. «Мои любимые сыновья, – поклялась она безмолвно. – Я прошла через ад, чтобы вырвать вас оттуда. И я не позволю никому – даже ему, особенно ему, – причинить вам боль снова».
Она больше не была жертвой, которую выслеживают. Она стала матерью-медведицей, охраняющей своих детенышей. И ее следующее движение должно было быть таким же безошибочным, как и у него. Только ее оружием была не жестокость, а любовь, превращенная в несокрушимую силу.
***
«Иногда самая опасная ложь – это та,
которую мы рассказываем самим себе».
@Эрих Мария Ремарк
Она вошла в здание института, как выходят на сцену – под взглядами десятков глаз. Горе и страх – предательские союзники, они выедают душу изнутри, оставляя после себя лишь сгорбленную оболочку. Но сегодня Яна не могла себе этого позволить. Сегодня ее оружием должно было стать впечатление.
На ней было платье. Не просто отрез ткани, а заявление, вышитое из алого шелка. Простой крой, подчеркивающий каждую линию её точенной фигуры, и длина в пол, что заставляло ее парить над унылым линолеумом коридоров. Это платье было ее боевым штандартом, криком в безмолвной войне. А ее волосы, эти длинные, русые водопады, ниспадающие на плечи, завершали образ – не жертвы, просящей пощады, а женщины, требующей справедливости.
Кабинет декана пахнет старыми книгами и властью. Василий Васильевич, мужчина с мудрыми глазами и сединой у висков, слушал ее, не перебивая. И когда она, сбиваясь и смахивая предательские слезы, поведала ему всю свою историю – про страх, про угрозы, про ад, в котором жила её семья, – он не предложил чай. Он предложил месть.
– Я могу вам помочь, – его голос был тихим и весомым, как приговор. – Давайте спрячем его в психиатрическую больницу. Потому что такие изверги должны находиться именно там. У меня есть связи.
Перед ее внутренним взором, словно на экране, возникла картина, от которой кровь застыла в жилах. Сергей. Одиночная палата. Белая рубаха с немыслимо длинными рукавами, плотно обмотавшими его торс, сковавшими его силу. Его взгляд – пустой, устремленный в никуда, в котором не осталось ни ярости, ни осознания… Ей стало физически плохо, в горле встал ком.
– Ой, что вы, Василий Васильевич! – вырвалось у нее, и в голосе зазвенела настоящая паника. – Я не могу так с ним поступить.
– А он с вами так смог, – холодно констатировал декан.
– Он отец моих сыновей, – прошептала она, и это была не правда, а старая, вбитая в подкорку мантра. Отцом он был только для одного её сына. – Я не могу.
– Ох, добрая, но наивная вы душа, – покачал головой Василий Васильевич, и в его глазах читалась не злоба, а сожаление. – Неужели вы не понимаете? Он опасен. Не только для вас, но и для ваших сыновей. Для всего общества. Вы это понимаете?
– Понимаю, конечно, – кивнула она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Понимала умом, но сердце, годами приученное к токсичной лояльности, сжималось в протесте.
– Что ж, я понял вас, – он откинулся в кресле, отступая. – Что еще я могу для вас сделать?
Они обсудили академический отпуск для Данилы, армию, зачеты. Декан был по-отечески добр, погладил ее по голове, поддержал сына. И, выходя из кабинета, Яна ловила на себе восхищенные и завистливые взгляды женщин одного с ней возвраста. В душе она мысленно аплодировала себе: «Какая же я молодец! Справилась. И как приятно, что мужчина такого ранга оценил… Правильно я подобрала гардероб».
Но эта маленькая победа была иллюзией, миражом в пустыне ее страха. Она не осознавала своей внутренней силы, приписывая успех удачно выбранному платью. Она все еще находилась под гипнозом, под властью психопата, чье присутствие в ее жизни было подобно наркотику. Она была уверена, что все сложные задачи в их жизни всегда решал Сергей, не понимая, что только что в одиночку провела тончайшую дипломатическую операцию. Она видела алое платье, но не видела стального стержня внутри себя. И в этом был самый страшный обман – обман, жертвой которого она стала, благодаря искусным хитросплетениям манипуляций Сергея.