– Was ist los? (В чем дело?) – рявкнул он, но, разглядев погоны и петлицы гауптмана, мгновенно осекся. – Verzeihung, Herr Hauptmann! (Прошу прощения, господин капитан!)
– В штаб дивизии, – бросил Клаус, подходя к кабине. Он говорил на чистом «хохдойч», без диалектных примесей, четко артикулируя слова. – Моя машина сломалась на перегоне. Заберете меня.
Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.
– Jawohl! Садитесь, герр гауптман!
Клаус открыл дверцу и, стараясь не испачкать мундир, сел рядом с водителем на жесткое сиденье. В кабине пахло бензином, старой кожей и мужским потом.
– Куда едем, сынок? – спросил он, доставая серебряный портсигар.
– В Свердлово, герр гауптман. Там сборный пункт и тыловые службы. Говорят, русские готовят прорыв, подтягивают резервы.
Свердлово. Одесская область. Сентябрь 1941 года. Клаус кивнул, прикуривая сигарету. Дым успокаивал.
Значит, Одесса. Южный фронт. Колонна двигалась медленно, то и дело останавливаясь. Дорога была забита техникой. Повозки румынских союзников, запряженные тощими лошадьми, мотоциклы связистов, проносящиеся по обочинам, грузовики с ящиками боеприпасов. Вавилонское столпотворение войны. На перекрестке дорог стоял укрепленный блокпост. Шлагбаум, выкрашенный в черно-белую полоску, бруствер из мешков с песком, ствол пулемета MG-34, смотрящий на дорогу. И люди с металлическими горжетами на груди, висящими на цепях. Feldgendarmerie. Полевая жандармерия. «Цепные псы».
Самый опасный враг для человека без документов в прифронтовой полосе. У них есть право расстреливать на месте без суда и следствия. Машина остановилась. Клаус почувствовал, как по спине, вдоль позвоночника, пробежал ледяной холодок. Сердце пропустило удар. Но лицо его осталось каменным, непроницаемым. Маска прусского аристократа приросла к коже.
К кабине подошел фельдфебель-жандарм. Огромный, с красным мясистым лицом и маленькими, колючими глазками.
– Dokumente! (Документы!) – рявкнул он водителю, протягивая руку в перчатке. Тот суетливо, дрожащими пальцами, протянул путевой лист и солдатскую книжку.
Жандарм долго, нарочито медленно изучал бумаги, шевеля губами, потом небрежно вернул их. И перевел тяжелый взгляд на пассажира. Глаза жандарма сузились. Он увидел офицера в идеально чистой, новой форме, без дорожной пыли, с дорогим планшетом, но почему-то в чужой машине, без адъютанта и багажа.
– Ihre Papiere, Herr Hauptmann. (Ваши бумаги, господин капитан.)
Клаус медленно, с достоинством повернул голову. Он посмотрел на жандарма поверх очков. Взгляд, которым университетский профессор смотрит на нерадивого, глупого студента, сморозившего чушь.
– Вы задерживаете колонну, фельдфебель, – произнес он ледяным тоном, в котором звенел металл. – У меня срочный пакет для начальника штаба корпуса. Каждая минута на счету.
– Документы, – тупо повторил жандарм, но в голосе появилась неуверенность. Его рука рефлекторно легла на кобуру «Вальтера».– Это приказ коменданта укрепрайона. Проверка всех без исключения.
Ситуация накалялась. Секунды тикали. У Клауса не было ни солдатской книжки, ни офицерского удостоверения, ни командировочного предписания. Только жетоны смертника, которые он купил на аукционе (оригинальные, цинковые, но «чистые», без набивки личного номера). Любая проверка выявит подлог. Нужно было идти ва-банк. Играть на психологии. На вбитом в подкорку немецкого солдата подчинении старшему по званию.
Клаус резко распахнул дверцу и вышел из машины, спрыгнув на пыльную дорогу. Он выпрямился во весь рост, расправив плечи, и оказался на полголовы выше жандарма.
– Ты смеешь требовать документы у офицера инженерной службы, который только что чудом выбрался из-под бомбежки? – голос Клауса был тихим, почти шепотом, но от этого еще более страшным. – Моя штабная машина сгорела на пятом километре час назад. Мой водитель и адъютант погибли. Мои документы, карты минных полей, секретные шифры – все сгорело в том аду! Ты хочешь взять на себя личную ответственность за срыв минирования перед наступлением русских танков? Ты готов объяснить генералу, почему его фланги открыты?