Теперь он чувствовал себя увереннее. Он был не потерянным туристом в майке. Он был морпехом. Пусть и ряженым, но морпехом. А морпехи не сдаются и не ноют.
Джон двинулся дальше, стараясь держать направление на запад, ориентируясь по солнцу, которое пятнами пробивалось сквозь листву. Джунгли становились гуще, непроходимее, враждебнее. Лианы цеплялись за ноги, как силки, корни, скрытые в траве, норовили сбить с шага.
Вдруг он заметил на влажной земле, у ручья с мутной водой, следы. Он остановился, присел на корточки, внимательно разглядывая отпечатки.
Следы были странными. Это были не армейские сапоги, не ботинки с рифленой подошвой и не босые ноги местных жителей. Это был четкий, глубокий отпечаток резиновой подошвы с отделенным большим пальцем. Как копыто раздвоенное.
– Таби? – удивился Джон, вспомнив картинки из книг по истории и фильмов про ниндзя. – Японская обувь? Здесь? В этой глуши?
Он провел пальцем по следу. Края были четкими, вода еще не успела их размыть и заполнить. Свежие. Прошли час назад, не больше. Группа из пяти-шести человек. Шли цепочкой, след в след, профессионально.
«Если это реконструкторы, то они полные психи, – подумал он. – Залезть в такую глушь, в такой обуви… Или это местные? Но местные ходят босиком или в сандалиях».
Он пошел по следу. Осторожно, стараясь не шуметь, не наступать на сухие ветки, которые трещат, как выстрелы. Пулемет давил на плечо, но Джон не обращал внимания на вес. Через километр он вышел на небольшую, скрытую густыми деревьями поляну. Здесь было кострище, недавно потухшее, угли еще дымились, пахло горелым деревом. Вокруг валялся мусор.
Джон поднял пустую консервную банку. Жестяная, ржавая банка из-под рыбы. На этикетке – непонятные иероглифы и красный круг с лучами на белом фоне. Флаг Восходящего Солнца. Рядом, в примятой траве, валялся обрывок газеты. Бумага была желтой, ломкой от влаги.
Джон разгладил лист на колене. Иероглифы он не понимал, но цифры в углу страницы были арабскими, понятными любому.
1941. 09. 15. Сентябрь 1941 года. Холод прошел по спине, пробивая даже через липкий жар тропиков. Волосы на затылке зашевелились.
– Это не реконструкция, – прошептал Джон, и его голос дрогнул. – Это не игра. Это, мать его, Филиппины. Или Китай. И здесь японцы. Настоящие японцы. Солдаты Императора.
Он понял, что попал. Попал не просто на остров, а во времени. В самое пекло, за три месяца до Перл-Харбора.
Впереди, за плотной стеной зелени, послышался шум. Крики. Женский плач. Грубая, лающая, отрывистая речь. Лай собак.
Джон замер, превратившись в слух. Звуки шли со стороны, куда вели следы. Он опустил пулемет на землю, чтобы не мешал, и пополз через кусты, раздвигая ветки ножом, стараясь быть бесшумным. Через пятьдесят метров перед ним открылась картина, от которой у любого нормального человека сжались бы кулаки, а кровь ударила бы в голову.
В низине, у изгиба мутного ручья, стояла небольшая деревня. Десяток хижин на сваях, крытых пальмовыми листьями. Мирная, бедная жизнь, разрушенная в один миг. В центре деревни, на утоптанной земляной площадке, стояли люди. Местные жители – филиппинцы. Смуглые, невысокие, в плетеных шляпах и простой одежде. Мужчины, женщины, дети. Они стояли на коленях в грязи, сбившись в кучу, обнимая друг друга, дрожа от страха.
Вокруг них ходили солдаты. Они были одеты в форму цвета хаки, с обмотками на ногах, в кепи с характерными «ушами»-назатыльниками, свисающими на шею. В руках – длинные винтовки «Арисака» с примкнутыми длинными, хищными штыками-мечами. Японская императорская армия. Разведка. Их было человек десять. Передовой отряд, прощупывающий местность. Офицер, в фуражке и с длинным самурайским мечом на поясе, кричал что-то на смеси японского и ломаного английского, тыча пальцем в карту.
– Rice! Food! Where Americano? Speak! (Рис! Еда! Где американцы? Говори!)
Старик-филиппинец, видимо, староста, с седой бородкой, что-то ответил, отрицательно качая головой и показывая пустые руки. Офицер размахнулся и ударил его ножнами меча по лицу. Звук удара был сухим и страшным, как хруст ветки. Старик упал, из разбитого носа хлынула кровь. Женщины закричали, дети заплакали.