Дилемма эта разрешилась тем, что страсть к компьютерным играм – включая игру в покер, которая на тот момент была единственным источником моих доходов – вновь была объявлена вне закона; образ жизни последних двух лет и личная история, зафиксированная в дневниках этого периода, подверглись жесточайшей критике; увлечение литературой сформировало свое внутреннее правительство, установившее приоритет чтения и письма над всеми прочими видами деятельности; и большая часть моего мышления подверглась перестройке, ориентированной на производство стишков. Несмотря на то, что я говорил прозой, думать я стал учиться в стихах.
Все, что ты ищешь: женщин, денег, власти;
Все это только призрачный обман.
Не утолит он в жизни твоей страсти,
Как речка не напоит океан.
Любовь прекрасна, но она проходит,
Иль, став привычкой, гаснет навсегда;
А деньги, что же люди в них находят?
Свободу? Счастье? В них одна беда!
Свободен тот, кто знает, что он смертен,
И знанием подобным дорожит,
И в деньгах счастья искать он не спешит,
Для счастья есть совсем другие мерки.
Быть может в власти думаешь оно?
Но власть, что раньше звали «высший свет»,
Свое значение утратила давно;
Над ней смеется каждый с юных лет…
Каких только не выдавал мой ум выкрутасов, чтобы опорочить прежние ценности.
Ты меришь все рассудочным умом;
Он для тебя единственный закон;
Вот только даже в образе немом
Не отличит о бога от икон.
И что увидит он в моих стихах?
Наборы слов, понятий и их связь?
Он как священник, что во всех грехах
Способен видеть грязь… одну лишь грязь.
Каких только приемов страсть к литературе не использовала, чтобы удержать власть в моем сознании.
6. Белинский
С апреля по сентябрь 2011 я залпом последовательно прочел собрания сочинений Толстого, Пушкина, Шекспира и Белинского. Чтение последнего во многом напомнило чтение Щедрина тремя годами ранее. Мне показалось, что стиль Белинского, его ясность мысли, сила выражения, а также его влияние на русский язык, во многом предопределили появление самого Щедрина. Узнав, что Белинский увлекался Гегелем, и желая превзойти Белинского в искусстве изящной словесности, я решил, что мне также необходимо как минимум внимательно прочитать собрание сочинений Гегеля, а то и взяться за его последовательное изучение.
Идея читать Белинского пришла мне на ум после того, как я задался вопросом, почему центральная библиотека в городе названа в его честь. Похожие вопросы, имеющие отношение к названиям улиц и историческому значению личностей, удостоившихся городских памятников, после чтения Щедрина я задавал себе постоянно. Все это время Щедрин оставался для меня непревзойденным литературным идолом, незаслуженно прозябающим в коллективном бессознательном в тени Толстого, Достоевского и Тургенева. Шекспир, несмотря на то, что я прочитал его в переводе, посеял во мне сомнения по отношению к объективности моей оценки Щедрина. Белинский разубедил в том, что язык Щедрина безупречен и недостижим для простого смертного. Гегель заставил забыть не только о Щедрине, но и «снял» (временно) увлечение русской литературой как таковой.