Призрак этот при жизни был из числа ивенских кабальных мужиков, звали его Сидор, по прозвищу Охальник. Работал в кузне — мехи раздувал, на большее ума не хватало. Зато голосище имел, как у дьякона византийской веры. Однако, пел он этим своим голосищем отнюдь не божественное, а такое, что при бабах и малых детях даже шёпотом произносить нельзя, чтоб не вышло беды. Сколько раз его добром просили — не пой, сколько раз собирались мужики да отхаживали его дубиной. Всё равно пел, окаянный. Как хмельную чарку пригубит — так и заголосит, хоть уши затыкай всем селом. И голосит, и вопит, пока в канаву не свалится и не заснёт. Так и заснул, и не проснулся однажды по зимнему времени — замёрз. Все мужики стояли как один: сам замёрз, никто ему не помогал. И старыми богами в том клялись, и на церковную маковку крестились. Тут же и зарыли покойника, где лежал — во рву у дороги.
С тех пор и пошло: как на небе полная луна — сидит призрачный Сидор Охальник на могильном своём бугорке и орёт непотребное так зычно, что при западном ветре и в господском доме слышно, а все псы в округе ему подвывают. Стыда не оберёшься! Уж сколько ведунов да колдунов приводили на ту могилу, сколько учёных магов господа приглашали из города — не счесть. Ни один не сумел успокоить «замёрзшего спьяну» Сидора!
Кончилось тем, что господа в тверское имение почти перестали наезжать: ну, что это такое — и гостей пригласить неловко, и молодой барин успел набраться лишнего…
А к чему мы это всё рассказываем? Да к тому, что с беспокойными мертвецами Роман Григорьевич свёл знакомство ещё в детстве, с тех пор относился к ним вполне равнодушно. И всё же мысль о том, что ему предстоит провести не один час в пустом доме, где совсем недавно пролилась кровь, роясь при этом в чужих, притом магических вещах, душу как-то не грела. С помощником было бы веселее. Но не дожидаться же, пока поправится Удальцев? Городового, что ли, с собой прихватить? Ну да, и будет он, маясь от безделья, слоняться по дому, грохотать сапогами, хватать что не просят ручищами и раздражать своим скучающим видом… Нет, лучше обойтись без посторонних.
Сорвав с дверей сургучную печать, Роман Григорьевич решительно шагнул в переднюю.
Осиротевший дом стоял холодным и тёмным — печи не топились, шторы на окнах были опущены, чтобы с улицы не таращились зеваки, и воры не могли приглядеть, что плохо лежит. Пахло как в погребе, углы промёрзли так, что покрылись инеем до самого потолка. Колдовские зелья и настои в бутылях и флаконах замёрзли, расколов стёкла свих вместилищ. Настанет тепло, и растекутся по стеллажам ядовитые лужи, упадут на пол ядовитой капелью, сольются, перемешаются, и что родится из этой немыслимой смеси — одни боги ведают! «Белозёр — остолоп! — подумал Роман Григорьевич с раздражением. — Велено же было, позаботиться о магическом имуществе. Так-то он позаботился! Ах, никакого порядка в нашем ведомстве, обо всём приходится думать самому! Придётся теперь привлекать Мерглера, чтобы навёл здесь порядок, зелья во что-то собрал, пока не растаяли…» — от этой мысли настроение испортилось окончательно. Вдобавок, из тёмного холодного угла вылез закутанный в кусок стёганого одеяла домовой, принялся плакать, жаловаться на горькую судьбину и канючить хлебушка.
Хлебушка у Ивенского при себе, сами понимаете, не имелось. Пришлось глянуть на домового глазом. Тот панически взвизгнул и пропал, обронив в спешке одеяло — оно осталось лежать на полу немым укором жестоким ведьмакам.
— Никакого покоя нет! — посетовал Ивенский вслух, выглянул на улицу и послал караульного, приставленного стеречь место преступления, в булочную.
И хорошо сделал. Едва в холодном доме запахло горячим сеяным хлебом, оголодавший домовой позабыл страх и высунул из стены сизый нос.
— Ешь и больше не беспокой меня! — велел Роман Григорьевич, стараясь, чтобы голос звучал как можно суровее.
Буханка моментально исчезла в стене вместе с одеялом и сизым носом. Послышалось отдалённое торопливое чавканье. А потом из резного шкафа, того, что со львами и единорогами сама собой вывалилась и упала к ногам Ивенского, ещё даже не успевшего приступить к поискам, небольшая по формату, но объёмистая тетрадь. На коричневом коленкоре переплёта золотом было оттиснуто: «Dnewnic».[28]