Кнопка оказалась ржавой, началось нагноение, доктору Саргассу пришлось вскрывать абсцесс, и несколько недель бедный профессор вел уроки исключительно стоя. Но пуще страданий физических пострадало его самолюбие, и без того нездоровое. По слухам, он даже просил отставки, и начальству стоило большого труда его отговорить.
Хиксвилл же, привычно отсидевший в карцере положенный срок, продолжал свои жестокие развлечения до тех пор, пока не рискнул «пошутить» над профессором Брэннстоун. После этого учителя его нападкам подвергаться перестали. Почему? Об этом знали только Веттели и Эмили. Агата рассказала им как-то под большим секретом, потому что педагогический совет ее действия вряд ли одобрил бы. Просто теперь в наказание за каждую новую «шутку» Хиксвилл должен был неделю мочиться в постель. Жаль, что распространялось это только на самих учителей, а не на их авокадо. Веттели не знал покоя, когда на урок приходил пятый курс. Несчастное растение манило Хиксвилла, как магнит, однажды он непременно бы до него добрался, если бы Веттели тоже не повел себя непедагогично. После очередного предотвращенного покушения он показал парню заряженный холостыми «риттер» и мрачно сообщил, что в свое время уложил из него не одну сотню человек, не сделавших ему лично ничего дурного. Поэтому страшно подумать, что однажды случится с тем, кто будет в дурном уличен или хотя бы заподозрен.
– Не имеете такого права! Я ребенок еще! – попытался было возмутиться юный наглец. – В учеников стрелять нельзя, вас за это в тюрьму посадят или вообще повесят, ага!
– Не дождешься. – Поигрывая оружием, Веттели усмехнулся так зловеще, что «ребенок» заметно побледнел. – Свидетелем защиты будет мистер Фредерикс, и суд присяжных меня оправдает.
Хиксвилл ушел из класса подавленный, и авокадо его нападкам больше не подвергалось. Чего не скажешь обо всей остальной школе.
Самое удивительное, что нести ответственность за содеянное Хиксвиллу приходилось довольно редко. Он умел каким-то образом подбивать других к соучастию в своих выходках. Его дружно ненавидели, но почему-то всякий раз шли у него на поводу и в результате оказывались виноватыми, а главный зачинщик оставался как бы ни при чем. Наверное, именно этим, а еще убежденностью добрейшего профессора Инджерсолла в том, что ребенок тем и отличается от взрослого, что, каким бы он ни был испорченным, его еще можно исправить, и объясняется тот факт, что Хиксвилла терпели в Гринторпе вместо того, чтобы воздать ему по заслугам и с позором выгнать из школы.
Конечно, профессор Инджерсолл был замечательным человеком и отличным педагогом, но ему был не чужд некоторый идеализм. Веттели, несмотря на юный возраст, успел многое в жизни повидать и был убежден в другом: таких как Хиксвилл, независимо от числа прожитых ими лет, может исправить только виселица, потому что жаль тратить на них пулю.
Поэтому когда он, поднимаясь утром из обеденного зала к себе в кабинет, увидел на полу окровавленное тело юного негодяя, то не испытал ничего, кроме чувства высшей справедливости. Первой пришедшей в голову мыслью было: «Боги шельму метят», а второй «Надо сказать работникам, пусть уберут труп и зароют где-нибудь во дворе, непорядок, что он тут валяется». Подумал так и пошел себе дальше, спокойный и равнодушный: мало ли мертвых он видел на своем веку?..
И замер как громом пораженный ступеней через пять. Сердце бешено бухнуло в ребра, в коленях возникла незнакомая слабость. До сознания, изуродованного войной и слегка замутненного ведьминой магией, наконец дошло: это – не фронт, это мирный, чудесный Гринторп. Это школа, а в школах не должны валяться на полу тела убитых учеников. Это невозможно, неправильно, это потрясение основ разумного бытия.
Он вернулся к телу, встал над ним в замешательстве, не зная, как поступить.
Немедленно оповестить начальство о происшествии? Это будет правильно, но тогда придется оставить Хиксвилла без присмотра, и на него непременно налетит кто-нибудь из детей. Скорее всего, девочки с четвертого курса, у них сегодня ботаника. Уж им-то такое зрелище совсем ни к чему! Утащить труп в кабинет и там запереть? Нет, нельзя ничего трогать до прихода полиции. Остается одно: дождаться учениц и послать их за старшими.