– Веттели? Это вы? – В голосе поэта звучала нескрываемая неприязнь.
– Я, – лаконично согласился тот, не видя причин спорить.
– Зачем вы здесь, Веттели? – пролепетал Огастес умирающим тоном. – Мне плохо, я не хочу вас видеть, вы мне неприятны. Уходите! – Он взмахнул рукой с грацией жеманницы, отгоняющей комара.
– Не уйду. Мне велено ждать здесь, мне обещаны чай и вишневый джем, – возразил Веттели с напускной суровостью. Слова поэта его ничуть не задели, он не мог воспринимать это странное существо всерьез и обижаться на него тоже не мог. – И еще я должен следить, чтобы вы не свалились с кушетки.
– Я могу свалиться с кушетки? – неожиданно оживился Гаффин. – Доктор считает, у меня возможны судороги?
– Этого он мне не говорил, – ответил Веттели мстительно.
– Конечно! С какой стати доктор Саргасс станет обсуждать с вами мое здоровье? Ах, да не мельтешите вы по комнате, у меня от вас головокружение. Сядьте где-нибудь.
– Я не мельтешу, а рассматриваю анатомические плакаты. Очень познавательно, вы не находите? – Веттели кивком указал на фигуру, изображенную экорше[7], причем каждая группа мышц была выделена своим цветом.
Гаффин машинально бросил взгляд на плакат и снова бессильно уронил голову.
– А-ах! Какая мерзость! И вы смеете демонстрировать мне ее после того, что я имел несчастье найти там, в душевой?! Хотите, чтобы у меня случился новый сердечный приступ? Вы жестокий человек, мистер Веттели!
«Возможно, я и вправду жестокий человек», – без малейшего раскаяния подумал тот, а вслух сказал:
– Простите, мистер Гаффин, но я же не виноват, что она тут висит.
– Виноваты! – Огастес дернул ногой, как если бы собирался ею капризно топнуть. – Вы привлекли к ней мое внимание. Без вас я бы ее просто не заметил, у меня, в отличие от вас, нет сил глазеть по сторонам! – Тут он сделал секундную паузу, будто собираясь с духом. – И вообще! Думаете, я не догадываюсь, зачем вы здесь? Почему хотите свести меня в могилу?
– Почему же, мистер Гаффин? – Веттели почувствовал себя не на шутку заинтригованным.
– Да потому, что вы и есть убийца! Это вы прикончили несчастного Мидоуза, я-то знаю!
Вот это новость.
– Неужели? Почему вы так решили?
– А потому, что я видел вас на месте преступления! Да-да, видел собственными глазами! – победно выпалил поэт.
Уж не лишился ли он рассудка от пережитого потрясения?
– Вы видели, как я убиваю Мидоуза? Как втыкаю ему шило в глаз?
– Момента убийства я, к счастью, не застал, иначе мы бы сейчас с вами не разговаривали. У меня слабое сердце, оно бы этого просто не выдержало, – признал побледневший Огастес. – Но я отчетливо видел, как от душевой по коридору в направлении центрального крыла спешно удаляется фигура в учительской мантии. А кто в нашей школе носит мантию постоянно, не снимая даже в свободное время? Только вы, мистер Веттели! Только вы! Ну, может быть, еще профессор Инджерсолл, но он, разумеется, не в счет. И не думайте, что я буду молчать! Я непременно расскажу об этом полиции, когда сердце позволит мне встать с постели.
– Конечно, расскажите, – искренне одобрил Веттели. – Это может оказаться важно для следствия.
– Вы надо мной издеваетесь, да? – вдруг спросил Огастес беспомощно и грустно.
– Что вы, даже и не думаю, – поспешил заверить Веттели.
– Издеваетесь. Вы мучите меня все утро! Пользуетесь тем, что я болен и слаб. Убийца вы и есть, больше некому. Беды в Гринторпе начались с вашим появлением, до этого у нас не случалось никаких преступлений. А теперь – одно за другим. И не удивлюсь, если это только начало! Да!
Веттели слушал его обличительную тираду и не верил собственным ушам. Да он совершенно не от мира сего!
– Мистер Гаффин, – проникновенно заговорил Веттели, присев рядом с койкой безумного поэта, – я обещаю никогда больше не привлекать вашего внимания к анатомическим плакатам, не утомлять вас своим мельтешением и вообще как можно реже встречаться у вас на пути. Клянусь! Но и вы взамен обещайте мне одну вещь, всего одну! Уверяю, это не составит вам никакого труда.
– А именно? Чего вам от меня надо? – уточнил Огастес сварливо. Ему хотелось бы вовсе проигнорировать просьбу недруга, но любопытство пересилило гордость.