Да, мировоззрение Кочетова, многие его идейно-нравственные установки, вполне закономерные и естественные в большевистский период истории партии и страны, объективно оказались анахроничными после XX съезда КПСС. Кстати, он был поначалу восторженным поклонником Хрущева, безоговорочно поддержал его в период борьбы против группы Молотова — Маленкова — Булганина, неоднократно рассказывал мне, какая творческая, вдохновляющая атмосфера начала проникать в деятельность высших эшелонов власти в первые хрущевские годы. Постепенно, однако, Кочетов разочаровался в Хрущеве, причем в разговорах со мной он критиковал Хрущева и слева и справа, что в общем-то отражало непоследовательную, импульсивную деятельность этого лидера. Весть об отставке Хрущева Кочетов воспринял с одобрением и надеждой. Однако к концу 60-х годов у него уже не осталось никаких иллюзий, в том числе и по поводу морального облика многих высших руководителей. А знал он о них уже тогда больше, чем многие из нас. Да, Кочетова разочаровало в новом руководстве отнюдь не то, что оно окончательно заморозило хрущевскую оттепель, а прежде всего его идеологическая «слабость» и «непоследовательностьь». И в этом, как теперь ясно, Кочетов был глубоко неправ, ибо команду Брежнева-Суслова нельзя упрекнуть, пожалуй, единственно в идеологических послаблениях. Но в конце своей жизни Кочетов ясно осознавал всю глубину идейно-нравственного перерождения верхушки тогдашнего партийно-государственного руководства, кремлевской геронтократии, тщетно скрываемую под флером уродливого и смехотворного культа микроскопической личности Брежнева. Это осознание далось Кочетову нелегко. В нем постоянно шла внутренняя борьба. Она в какой-то мере получила отражение и в его творчестве, и особенно на страницах журнала. Кочетов яростно сражался, призывал одуматься, спасти пер- возданность коммунистических идеалов, не уступать чуждым идеологическим поветриям, разоблачать происки империалистических разведок, стремящихся разложить наше общество и в первую очередь молодежь. Но уже в последнем, незавершенном романе все отчетливее звучат темы идейно-нравственной чистоты, опасности перерождения кадров, культа личности руководителей и т.п. И на страницах «Октября» в разделе литературной критики все еще ведется борьба против идейной ущербности, а в прозе, поэзии и особенно в публицистике появляются все менее воинственные, а порой и откровенно фрондирующие материалы, правда, в основном по проблемам экономики, права, экологии.
Я часто упоминал о тяжелой болезни Кочетова. Что это за болезнь? В 1961 году он перенес несложную операцию по поводу липомы на внутренней стороне бедра. Это незлокачественное поначалу новообразование регенерировало и периодически требовало все новых хирургических вмешательств. Всего Кочетов перенес за двенадцать лет семь операций. Трудно установить, в какой момент и по какой именно причине произошло злокачественное перерождение опухоли. Во всяком случае, от близких больного это скрывали очень долго. Лишь после пятой операции жене дали понять, что диагноз практически не оставляет надежды. Тем не менее, были сделаны еще две операции. Страдания, которые перенес Кочетов, неописуемы. Воля этого человека, от которого до последнего дня жизни скрывали роковой диагноз, была фантастична. Даже тогда, когда промежутки между обезболивающими уколами стали сокращаться до нескольких часов, он работал над версткой журнала. Кстати, именно роковому диагнозу он был обязан тем, что ушел из жизни главным редактором. Один из тогдашних руководителей 4-го главного управления при министерстве здравоохранения рассказал мне, что «сверху» интересовались диагнозом и, получив «удовлетворительный» ответ, видимо, решили оставить главного редактора «Октября» в покое. Буквально повторять историю с Твардовским и «Новым миром» «противник сталинизма», видимо, счел неудобным. Поэтому несколько последних «выходок» «Октября» остались почти безнаказанными.
За три недели до смерти Кочетов, практически уже не встававший с постели, при моем очередном посещении (последние годы своей жизни он провел на служебной даче в подмосковном поселке Переделкино) попросил продлить разрешение на хранение оружия. У него был немецкий пистолет «Вальтер» калибра 7,62 мм, срок разрешения на владение которым истекал. Разумеется, я немедленно выполнил в Московском управлении милиции все необходимые формальности, но просьба эта меня и членов семьи Кочетова насторожила, тем более что за несколько дней до этого в разговорах и с женой, и со мной он подвергал сомнению верность диагноза «липома». К тому времени мы все знали истинный диагноз, прибегали ко всевозможным, как теперь сказали бы, «неформальным» медицинским средствам, уже несколько месяцев при Кочетове безотлучно находился одесский фельдшер Орлов, лечивший больного изобретенным им препаратом из змеиного яда, но от больного все тщательно скрывали роковое слово, уверяли и, как нам казалось, успешно, что у него липома и вся проблема в ее необыкновенной способности к регенерации. Но в какой-то момент Кочетов, с изумительным мужеством и стойкостью переносивший страшные страдания и даже продолжавший редактировать журнал, видимо, начал понимать безысходность положения. Потеряв надежду на выздоровление, он, естественно, обратился мыслью к хранившемуся дома «Вальтеру».