Теперь, когда Кочетова поминают лишь для того, чтобы послать ему запоздалые проклятья, когда его фамилия стала почти нарицательной, а один вполне прогрессивный писатель, много пекущийся о милосердии, даже позволил себе в одной из статей написать фамилию Кочетова, кстати, немало помогавшего этому писателю в начале его творческого пути, со строчной буквы, — я все чаще вспоминаю изможденное многолетней болезнью, исхудавшее лицо Кочетова с впавшими, блестевшими каким-то нестерпимым блеском глазами, которые я старался миновать взглядом, ибо в них читались не только физические, но и душевные муки.
О его последних месяцах и последних минутах много и злобно налгано. И, однако же, убежден, что правда не может быть ни партийной, ни, тем более, групповой. Правда может быть только самой собой, в противном случае это — неправда. Я расскажу правду о последних месяцах и минутах Кочетова — то, что по разным причинам, объективным и субъективным, до сих пор не предавалось гласности.
Не так давно в советской печати промелькнула версия о том, что болезнь Кочетова связана с провалом его романа «Чего же ты хочешь?». Здесь причудливо смешана правда с ложью. Ложь, что роман провалился. Интерес к нему был огромен. Экземпляры журнала рвали из рук, текст размножали средствами малой полиграфии, оттисками спекулировали. Верно то, что состоялось лишь одно книжное издание, и то вне Москвы — в Белоруссии, по решению бюро ЦК КП Белоруссии (переговоры об этом издании с уже тяжело больным автором вел через меня тогдашний зав. отделом пропаганды белорусского ЦК А.Т.Кузьмин, здравствующий и поныне), за что партийному руководству Белоруссии было выражено серьезное порицание из центра.
Верно и то, что, видимо, Суслов запретил обсуждение романа в печати. Одна — весьма традиционная, критиковавшая роман справа («Где автор видел подобное? У нас ведь растет идейно здоровая молодежь!») — рецензия Ю.Андреева появилась в «Литературной газете» — и все. Замечу, что роман и до сего дня не издан ни одним московским или центральным издательством и не включен ни в одно из посмертных избранных сочинений автора. Конечно, «Чего же ты хочешь?» — не «Очерки русской смуты», но ведь тоже памятник времени...
Собственно, и такие прежние романы Кочетова, как «Братья Ершовы», в чуть меньшей мере «Секретарь обкома» и в еще чуть меньшей — «Угол падения», тоже вызывали крайне разноречивые мнения и острейшую полемику. Разница, однако же, была. И состояла она отнюдь не в том, что последний прижизненный роман Кочетова вызвал меньший общественный резонанс. Скорее наоборот: из-за сравнительно малого тиража («Роман-газеты» на этот раз не было) вокруг романа возник ажиотаж, и поэтому ни о каком провале речи не было. А что касается, так сказать, идейной направленности романа, то, хотя она, безусловно, была более жесткой, чем в прежних его произведениях, и это вызывало более широкое общественное несогласие, Кочетова смущало и огорчало отнюдь не это. Он был по натуре боец, и противодействие его никогда не пугало. Если бы роман подвергся обсуждению в печати, несомненно, были бы высказаны диаметрально противоположные точки зрения. Вероятнее всего, слабость художественной стороны осталась бы на периферии дискуссий, а в центре ее оказались бы различные подходы к проблемам идеологии. И тогда было бы широко продемонстрировано то, что Кочетов видел и слышал на многих читательских конференциях, на которых он, превозмогая прогрессирующую тяжкую болезнь, все же бывал: у его мировоззрения есть немало противников, но и очень много сторонников.
Но роман упорно замалчивали. Вскоре Кочетову, привыкшему к единомыслию и поддержке широких партийных кругов, стало ясно, что дело не в капризах того или иного средней руки аппаратчика. На этот раз его явно не поддержало руководство партии. История с изданием романа в Белоруссии лишь подтвердила этот вывод.
Конечно, разойтись во взглядах с руководством партии Кочетов не побоялся бы, не такой он был человек. Но, размышляя над происходящим, он начал приходить к выводу, что руководство партии разошлось во взглядах не только с ним, но и с ленинским курсом. А вот это осознавалось им как трагедия. Конечно, теперь мы понимаем, что существовали и существуют очень разные представления о том, что такое ленинский курс, и о том, в какой мере совместимы многие тактические шаги Ленина с его же стратегическим планом.