Еще до появления романа «Чего же ты хочешь?» Кочетов по командировке «Правды» ездил в Ленинград, чтобы собрать материал для очерка о передовых рабочих. Вернулся он мрачный. Возвратил в бухгалтерию командировочные (обычная для него щепетильность) и отказался от написания очерка. «Журбиных больше нет, — сказал он мне. — И, может быть, больше не будет...» Означало ли это потерю веры в нравственную и политическую силу рабочего класса, которому он посвятил почти все свои книги? Полагаю, что нет. Но потерю веры в политический режим Брежнева—Суслова, который лишил рабочий класс его политической роли, означало бесспорно. Мне могут возразить, что критика этого режима велась в романе «Чего же ты хочешь?» справа. Верно. Теперь я ясно понимаю, что трагедия сильной и яркой личности Кочетова заключалась в том, что, постигая несомненную политическую деградацию общества, стагнацию почти во всех сферах жизни, нарастающий идеологический и духовный кризис, почти нескрываемую коррупцию в высших эшелонах власти, с которыми писатель, несмотря на опалу, кое-какие связи сохранял, он заблуждался и по поводу причин происходящего, и, главное, по поводу возможных путей преодоления надвигающейся опасности. Правда, одну из причин он все же диагностировал верно: режим личной власти, нравственно-политическое перерождение правящего слоя, угодничество и карьеризм которого создавали неодолимую преграду на пути любых попыток улучшить положение в партии и стране. Именно по режиму личной власти и стремился Кочетов нанести удар в своем последнем, незаконченном романе «Молнии бьют по вершинам». К сожалению, он написал лишь первую часть, да и она была — уже после его смерти — опубликована в журнале «Москва» со значительными цензурными купюрами. Но я вместе с вдовой писателя расшифровал рукопись для перепечатки и могу свидетельствовать, что на примере некоторых нравов зиновьевского партийного руководства Ленинграда Кочетов пытался осудить культ Брежнева, причем делал это достаточно прозрачно.
Сегодня во многих, увы, весьма поверхностных публикациях имя Кочетова и журнал «Октябрь» 50-х — начала 70-х годов употребляются лишь как знак, как символ всего крайне реакционного. Никто даже не пытается анализировать истоки идейных убеждений Кочетова, их динамику, практически никто не задумывается над тем, почему Кочетов в последние дни жизни попал в опалу. Ведь предложенное недавно Роем Медведевым со страниц «Юности» объяснение: дескать, Суслов был раздражен откровенным сталинизмом кочетовского романа, — выглядит весьма нелепым. Слишком хорошо известно отношение Суслова к тому, что мы называем сталинизмом. Да и мне довелось присутствовать в кабинете Кочетова при его телефонном разговоре с Брежневым, который сказал Кочетову, что прочитал роман с интересом, но там поставлены весьма непростые вопросы и, прежде чем их обсудить с автором, у генсека появилась, как он сказал, потребность внимательно перечитать роман. От Кочетова и из других источников мне было известно, что у разных членов политбюро сложилось разное отношение к роману, но Суслов, действительно, с самого начала занял отрицательную позицию. Убежден, не потому, что Суслов был левее Брежнева, а потому, что в кочетовском романе ясно говорилось о развале идеологической работы в партии. Подобное обвинение, конечно, адресовалось в первую очередь Суслову. И он, видимо, воспрепятствовал встрече Кочетова с Брежневым, который больше уже Кочетову не звонил. Другое дело, что из этой встречи ничего хорошего не могло выйти. Убедить Брежнева, что Суслов - никудышный идеолог, Кочетов, конечно же, не сумел бы, хотя, допускаю, что попытался бы — возможно, не впрямую. А сделать Кочетова трубадуром застоя, одним из своих угодливых портретоносцев типа Маркова — Михалкова не смог бы Брежнев. Воцарявшиеся в стране брежневские порядки Кочетов категорически не принимал. В последний год его жизни, когда он был практически на постельном режиме, мне довелось много беседовать с ним с глазу на глаз. И должен сказать, как ни покажется это кому-то парадоксальным, что эволюция моих общественно-политических взглядов началась в значительной мере под воздействием этих разговоров.