А под тем старым деревом я сделал для неё качели. Мы вместе красили их, оставив свои отпечатки пальцев.
За домом посадили два деревца, и на стволах вырезаны наши имена. Глупость, которую пожелала моя Айка. Я соглашался на всё, чего она хотела. Даже на такие глупости, как носить одинаковые цепочки на шее с нашими именами.
Внутри дома — ещё больше воспоминаний, каждое — как нож в сердце.
По этой лестнице она сбегала мне навстречу. Однажды я не успел войти в дом, как она налетела на меня с испуганным выражением лица, обняла крепко-крепко, вцепившись в мою футболку.
— Марик, спаси меня! Спаси! — нервно, чуть ли не крича, она сжимала ткань на моей спине, а потом взяла в руки моё лицо и гладила его, не переставая говорить: — Спаси меня, спаси!
— От кого? Что случилось? Кто обидел? — хмуро спросил я её, готовый броситься на защиту.
— Ммм… ни от кого? — вдруг хитро улыбнулась она, а потом подняла руки, измазанные зелёной краской, и оставила отпечатки на моей груди. Моя белая футболка была безнадёжно испорчена. А вся моя семья со смехом смотрела на меня. Залинка, маленькая хулиганка, хихикая, принесла зеркало, в котором я увидел своё зелёное лицо.
— Я же говорила, что разукрашу его лицо без проблем! — усмехнулась эта поганочка и с визгом убежала.
Я до сих пор храню эту футболку нетронутой. Не позволил её постирать. Она висит в шкафу и всегда переезжает со мной, как заветная реликвия.
Гостиная, в которой мы проводили время всей семьёй. Пульт от телевизора, за который мы всегда дрались с Айкой. Она хотела включить свои девчачьи передачи, а я — спортивный канал. Всегда побеждала, конечно, она. Приходилось поддаваться — как-никак девчонка же.
А моя комната… Она с такой любовью обустраивала её! Все мои кубки, грамоты аккуратно расставляла на полке, протирала их, не позволяя пыли оседать.
— Мой Марик — самый лучший. Я горжусь его успехами и всей душой желаю, чтобы он добился всего, чего желает. Знай, брат, я всегда с тобой, — с улыбкой говорила она всегда.
Её комната… Вхожу в комнату, которая за семь лет не изменилась. Всё на своих местах, только покрылось пылью. Опускаюсь на пол, беру в руки фотографию, на которой мы с Айкой, и прислоняюсь к изголовью кровати. Воспоминания крутятся в голове, и… мне невыносимо больно. Не замечаю, как слёзы уже давно текут по щекам.
Женщины думают, что мужчины не умеют плакать. Чушь! Мы тоже люди. Нам тоже бывает больно. Мы тоже плачем от горя, от боли, от… осознания того, что натворили.
Ненавижу себя за то, что сделал с Айнурой! Ненавижу всеми фибрами души!
Не выдержав, звоню другу. Он живёт в пятнадцати минутах езды — приедет быстро.
Джамал появляется тихо, но я сразу чувствую его присутствие. Медленно подойдя, он садится рядом и смотрит на фото в моих руках.
— Она вернулась, — шепчу, всхлипнув.
— Кто?
— Моя Айка вернулась. В моей дочери, — говорю, взглянув на друга.
— Чего? — восклицает он удивлённо.
— Джамал… Я такую ошибку совершил. Я такое натворил, друг. Мне вовек не смыть этот грех. Я чудовище, — изливаю другу всё, что на душе. Только он поймёт меня.
— Марат, погоди, я не совсем понял. У тебя есть дочь? От кого?
— От той, кого… Семь лет назад я совершил чудовищную ошибку… — не могу произнести это слово. Тошно от самого себя.
— Она что, родила от тебя? — шокированно спрашивает он.
— Не она… Я украл тогда не ту девушку. Совсем не ту, — со стоном ударяюсь затылком о кровать. — Я испортил жизнь ни в чём не повинной девушке. Превратил её жизнь и жизнь её родных в ад. Из-за меня она не смогла стать счастливой. Но… она всё равно родила мою дочь. И любит её так, как никто.
— Чёрт, прости, друг, голова взрывается. Как так? Ты же знал, как выглядит девушка, как тогда мог перепутать? Как? — повышает голос, в его глазах читается недоумение.
— Сам пока не понимаю ни черта. Не могу уложить всё это в голове. Но она так похожа на Айку. Точная копия. Её глаза, её улыбка, её смех, её лицо. Всё это — Айка, — слеза катится по щеке при воспоминании о личике малышки.
Друг кладёт руку на плечо и сжимает его. Даёт понять, что он рядом. Поддерживает. Он всегда поддерживал меня, когда я нуждался в этом.