Он поворачивается, отодвигает щеколду и выходит, мягко закрыв за собой дверь. Щелчок замка звучит как приговор.
Я остаюсь одна в полутьме, среди коробок и пыли. По стенам пляшут тени от единственной тусклой лампочки. Со стороны зала доносится приглушённый смех, ритмичная музыка. Там — жизнь, радость, будущее моего брата. Здесь, в этой каморке, — конец моей свободы и начало нового, бесконечно страшного заточения. Я медленно сползаю на холодный бетонный пол, обхватываю руками колени и глухо, безнадёжно рыдаю, пытаясь заглушить звуками плача тикающие в голове секунды. Полчаса. Всего полчаса, чтобы решить, какую жизнь выбрать: жизнь в аду рядом с ним или жизнь в аду без своей дочери. И оба выбора вели в кромешную тьму.
Мысли метались, как затравленные звери, не находя выхода. Стать его женой? Официально? Законно? Это означало бы признать тот кошмар нормой. Пустить этого человека в свою жизнь, в свой дом, в кровать. Позволить ему быть отцом Амире не по печальной случайности, а по праву. Видеть его лицо каждый день. Чувствовать его взгляд на себе. Это была духовная смерть. Медленная, унизительная смерть всего, что я из себя представляла, всего, во что верила.
Сжав кулаки, я ударила по двери один раз — тихо, бессильно. Звук был глухим и жалким, как стук моего собственного сердца. Я прижалась лбом к прохладному, шершавому дереву. Из зала донеслись звуки тоста — громкий, радостный голос дяди, взрыв всеобщего смеха. Там праздновали жизнь. А здесь, в пыльной кладовке, я решала, какую форму смерти выбрать для себя.
Я представила лицо матери. Её усталые, добрые глаза, в которых только-только начала таять ледяная корка прошлых потрясений. Она снова училась радоваться — свадьбе сына, солнцу, будущему внучки. Что будет с её сердцем, если сегодня всё рухнет? Она не переживёт. Не переживёт двойного удара — позора Селима и потери Амиры в один день.
«Перед Аллахом ты моя жена». Эти слова жгли изнутри, как раскалённое железо, оставляя в душе болезненные, безобразные рубцы. Он был прав. Тот никах, скреплённый под угрозой смерти брата, был чудовищным кощунством, но он был. В глазах веры и, что страшнее, в глазах многих в нашем обществе, это давало ему незримые, но прочные права. А моё молчание лишь укрепило его позиции.
Мне отчаянно нужен был совет. Поддержка. Хоть какое-то слово, что я не одна. Но я была одна. Совершенно, абсолютно одна. Рассказать сейчас кому-то — значит немедленно, своими же руками, спустить курок и спровоцировать катастрофу. Он не блефовал. Я видела это в его глазах — холодный, безошибочный расчёт игрока, поставившего на кон всё и уже видящего финальную комбинацию. Противник был загнан в угол.
Я закрыла глаза, пытаясь найти опору в самом святом — в образе Амиры. Её беззаботный смех, когда она сидела у него на плечах. Её маленькая, доверчивая рука, так естественно лежащая в его большой ладони. «Он хороший, мама». Для неё он и правда был хорошим. А что, если… что, если со временем эта «хорошесть» обернётся другой стороной? Если он, сам того не желая или, наоборот, вполне осознанно, передаст ей свои тёмные принципы, свою извращённую логику силы и мести? Если его грязь незаметно просочится в её чистую душу?
Нет! Не позволю! Я не отдам её ему на растление. Если уж судьба запирает нас в одной клетке, то я буду рядом. Буду стеной, щитом, фильтром. На правах его законной жены я получу хоть какую-то возможность влиять, ограждать, защищать. Это был не рыцарский поединок, а партизанская война в глубоком тылу врага.
Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Но даже в капитуляции можно выбрать, как держать штык.
Я посмотрела на свои дрожащие руки. На простое серебряное колечко на пальце — скромный подарок матери на совершеннолетие. Я сняла его, сжала в ладони. Металл был тёплым от тепла моего тела — последняя частичка прежней, нормальной жизни.
Слёзы внезапно высохли. Внутри воцарилась ледяная, гулкая пустота, как в заброшенном соборе. Решение пришло не как озарение, а как приговор, который я, будучи и подсудимой, и судьёй, вынесла сама себе.