И тут, словно по сигналу, рядом с нами материализовалась пара: высокий, уверенный в себе мужчина с внимательными глазами и улыбающаяся, миловидная девушка. Марат легко представил их: «Мой друг Джамал и его жена Милана». Джамал, не дожидаясь, опустился на корточки перед Амирой, легко завязав с ней разговор. Он знал. Я видела это по тому, как его взгляд скользнул с её лица на Марата и обратно — не с любопытством, а с узнаванием. Этот человек знал, что Амира — дочь Марата. Сердце упало в бездну. Неужели Марат осмелился рассказать другу о своём грязном поступке? Или они оба… Нет, я не могла думать об этом. От одной мысли тошнило.
С Миланой мы сели за столик на краю зала. Она оказалась милой и непринуждённой, легко завела разговор о детях, садах, школах. Но её глаза то и дело беспокойно находили в толпе мужа, который о чём-то тихо, но оживлённо говорил с Маратом. Чтоб он провалился!
А когда Джамал пригласил ее на танец, этот гад — мой муж — решил, что настал и наш черёд.
— Идём, поддержим их, — сказал он, глядя на танцующих друзей.
— Нет.
— Айнура, идём танцевать.
— Не пойду! Ты с ума сошёл?
— Я тебя сейчас за руку возьму и выведу в центр зала, — его голос оставался спокойным, но в нём зазвучала стальная нить приказа. — Не заставляй меня.
Я посмотрела ему в глаза, в эти тёмные, непроницаемые глубины, где не было места для моих «нет».
— Как же я тебя ненавижу, — прошипела я так тихо, что это услышали только мы оба.
— Это твоё право, — равнодушно бросил он в ответ. — Но танец — моё.
Стиснув зубы до боли, я пошла на танец. Мои родные уже поглядывали на нас с нарастающим интересом. Брат Муслим поймал мой взгляд и одобрительно, с лёгкой ухмылкой подмигнул. Он был уверен, что упрямая сестрёнка наконец-то сдалась под напором достойного ухажёра. Такие же мысли, читала я по взглядам, теперь витали в головах у половины зала. Они видели красивую картинку: молодая мать и внимательный, видный мужчина, который, кажется, серьёзно ею заинтересован. Никто не видел тисков, в которые были зажаты мои руки.
— Ой, смотри-ка, Айнурка танцует! Не думала, что кто-то осмелится заинтересоваться такой девушкой, — раздался рядом сладкий, ядовитый голос, когда я направилась к своему месту. Моя двоюродная сестра Эльвира. Её острый язык, всегда смазанный злобой и завистью, никогда не знал отдыха. И сейчас она не упустила возможности выпустить свой яд именно в меня. Зря, конечно, родители позвали её с мужем.
Она подошла ближе, притворно улыбаясь.
— Ну, неужели ты, дурочка, и правда думаешь, что такой мужчина всерьёз тобой заинтересован? — продолжала она, приглушив голос до интимно-злобного шёпота, который, однако, был отлично слышен в такт музыки. — Может, это Залина попросила своего брата немного уделить тебе внимания, чтобы ты была добрее к ней, а? Ну не может такой мужчина добровольно взглянуть на девушку с таким… прошлым. Очнись, милая.
Её слова, которые ещё вчера могли бы ранить, сейчас отскакивали от меня, как горох от бетонной стены. Я смотрела на её кривящиеся в фальшивой улыбке губы, на блестящие от злорадства глаза, и чувствовала лишь пустоту. Её ядовитые стрелы были детскими иголками по сравнению с тем кинжалом, который Марат только что вонзил мне в самое сердце. Её мелкая, убогая злоба не могла даже на сантиметр приблизиться к той бездонной, ледяной ненависти, которую я теперь носила в себе к человеку, который стал моим мужем.
Пока я пыталась игнорировать ядовитый шёпот Эльвиры, Марат оказался рядом. Его присутствие стало плотным щитом между мной и ядовитой родственницей.
— Прошу прощения, — его голос прозвучал ровно, с вежливой, почти деловой холодностью, от которой у Эльвиры дрогнула накрашенная улыбка. — Вы что-то говорили Айнуре?
Он не повысил тон, но каждый слог был отточен и тяжёл, как полированный камень. Эльвира замерла, пытаясь сориентироваться.
— Я… просто пошутила, — залепетала она, почувствовав под собой зыбкую почву. — Девочки же понимают…
— Какие именно шутки могут быть уместны в адрес женщины, которую вы плохо знаете? — мягко, но неумолимо перебил её Марат. Он слегка наклонил голову, и его взгляд, спокойный и невероятно внимательный, стал невыносимым. — Я, например, не понял юмора. Можете объяснить?