Да смогли напасть отогнать.
Вернулся Иван, наконец, в родную станицу.
Весь в шрамах да в пыли степной.
Вошёл в курень.
Стал снимать рубаху походную, а под ней… та самая, сорочица, волосами вышитая, шёпотком заклятая – посерела, измочаленна, исполосована, как земля после сохи, изрублена, будто щит в самой сече лютой.
Обняла Марийка мужа, своего вернувшегося, шрамами обросшего, но всё ж выжившего.
А всё оттого, молодой княжич, что все бабы – как есть ведьмы да не все в том сознаются.
Сказ о том, как царь вольным людям море заповедовал
Было это, княжич молодой, ещё при царе Петре Алексеиче, государе могучем, да на людей вольных косо глядевшем. Разгневался он на людей наших, на вольных.
И стал гонять он нас как пыль степную буря.
Да не таковы вольные люди чтоб их ветер гонял по степи – пошли они к синему морю-кормильцу да скрылись в волнах от полков царевых. Не угнаться не достать людей вольных под парусами белыми по морю ходящих.
Царь, проведав про то, вскипел, будто котел медный на сильном огне. Не стерпел, что рука его государева до нас, по волнам бегущих, не дотянулась.
Вышел он на крутой яр морский – такую круть, что и орел с разлету не свернёт. Снял с перста своего перстень тяжкий – печать-то самую царскую. Поднял высоко, да так, чтоб солнце в нём заиграло, и грянул на всю морскую ширь, громоподобно:
– Слухайте вы, люди вольные! Отныне и до века заповедь даю: покеда сия печать моя с морской пучины не всплывёт – вам по сему морю не ходить под парусами своими белым! Море для вас – заказано! А кто ослушается – так тот изменник Родины есть.
Бросил он печать в самую сердцевину волны, где пучина самая чёрная. Плюнула пучина, приняла царский дар, да и затихла.
Навеки.
А люди вольные с моря на всё глядевши, думу горькую думали.
Глаза у стариков, что видали и лихо, и долю, потухли: как же без моря-кормильца? Рыбы не добыть, на «чайках» не погулять? Кончина вольнице славное…
Да не перевелся ещё на земле нашей человек с умом хитрым да с волей крепкой. Вышел на круг Савелий, по прозвищу Хитроум. Встал в середине, глазами, ястребиными, всех оглядел:
– Братцы! Царь молвил: «Не ходить!». А он – слово держит, железное. Так не будем же ходить!
Мы на него смотрим, диву даёмся: с ума, что ли, спятил? А он усмехается, будто кот сытый:
– Ходить не будем, а ползать – будем! Царь про «ходить» говорил, а про «ползать» – ни полслова!
Так и положили на кругу.
Сшили мы паруса не из белого царского полотна, а из холста серого, буднишного. И не ставим их на мачты, а прячем на дно лодки, про чёрный день. Гребли вёслами, тихо-тихо, под самый шёпот волны, чтобы и чайка морская не слыхала.
Море-то бороздили, не ходя по нему, а ползая, утробой его чувствуя, как жуки водяные.
И ушла царская воля – ко дну морскому, во тьму. А смекалка людей вольных – по верху, на солнышке ясном да на ветру добром.
Ходим… то есть – ползаем, по морю и посейчас.
А печать та… лежит она, слыхать, в хоромах у морского царя, на самом дне. Пущай себе лежит, греет пучину.
Вот те и весь сказ, княжич молодой.
Не нарушили мы заповеди царёвой. Букву её – соблюли до точки, но и душу свою вольную – сберегли в целости.