Начал понимать, что такое
О чём эта книга
Это не учебник по буддийской психологии. Это не самопомощь. Это не роман о том, как волшебство исцелило сломанного человека.
Это книга о
О западном пути, который говорит: «Твоё Эго сломалось. Нужно его укрепить. Нужно добиться успеха, признания, достижений. Тогда ты будешь счастлив.»
И восточном пути, который говорит: «Твоё Эго не сломалось. Твоё Эго
Это книга для людей, которые:
– Помогают другим и чувствуют, что сами разваливаются
– Знают много слов о психологии, но не знают, как себе помочь
– Готовы усомниться в том, чему учили на Западе
– Ищут синтеза – не бегства из культуры в культуру, а настоящего синтеза знания
– Устали от таблеток, от речей, от советов, и просто хотят
Это книга о том, что выгорание – это не крест, который нужно нести. Это знак. Сигнал бедствия от собственного тела, которое кричит: «Остановись. Я не согласен с тем путём, по которому ты меня гонишь.»
Вопрос в том, готов ли ты слушать.
Готов ли ты сойти с тропы, которую ты шел сорок лет? Готов ли ты поверить в то, что спасение может прийти не от укрепления твоего «Я», а от его растворения?
Готов ли ты встретиться со своим Конем – с той частью себя, которую ты бил так долго, что он забыл, как бегать с радостью?
Если да – тогда ступай в монастырь вместе с Александром. Пей с ним чай с маслом. Слушай его диалоги с Геше Ринпоче. И может быть, в его исцелении, ты найдешь начало своего собственного.
Часть I: Взгляд (Диагноз)
ВСТУПЛЕНИЕ
В начале двухтысячных скорая помощь еще пахла бензином, хлоркой и мокрой резиной. Зимой – сырой ватой шинелей и паром изо рта, летом – перегретым металлом и пылью, впившейся в сиденья старых «газелей». Город жил своей обычной жизнью: маршрутки, палатки с семечками, первые мобильные телефоны с антеннами; над домами висела мутная дымка отопительного сезона, над крышами гуляли вороны и телевизионные антенны.
Александр работал фельдшером на скорой. Ночь за ночью он пробивался через дворы и подъезды, поднимался по грязным лестницам с облезлой краской, вдыхал запах дешёвого табака, старого варенья, валерьянки и безнадежности. Он привык к тому, что человек может кричать, стонать, ругаться. Но к одному не привык даже за годы службы – к моменту, когда нужно сказать: «Время смерти:…»
Первым ушёл отец. Тяжелая, затянувшаяся болезнь уже изъела его изнутри, как ржавчина подъедает металл старой машины. Но для Александра он все равно оставался живым – до той минуты, когда он приложил стетоскоп к груди и услышал только вату тишины. На улице стояла поздняя осень, шел мокрый снег, липнущий к стеклу, дворники проезжали мимо, оставляя широкие серые полосы на асфальте. У подъезда скулила собака. Александр подписывал документы о смерти собственного отца рукой, которой еще вчера ставил подпись под чужими протоколами. Теперь протокол был о нем.
Потом была мать. Она умерла у него на руках – не в больнице, а дома, где запах старых книг смешивался с лекарствами и кипящим на плите супом. За окном была зима, закончились новогоднии праздники, а впереди было Рождество Христово. В окнах отражались солнечные лучи и небо, которое казалось слишком светлым для такого дня. Александр на автомате проверял пульс, дыхание, реакции зрачков – те же алгоритмы, что спасали десятки людей. Но здесь алгоритмы бессильно рассыпались. В квартире стало так тихо, что было слышно, как щелкают батареи. Он снова произнёс вслух время смерти – и понял, что это время разделило его жизнь на «до» и «после».
Работа становилась тяжелее с каждым вызовом. Не потому, что больных стало больше – они были всегда, – а потому, что внутри Александра что-то медленно, но верно выгорало. Как лампочка, которая ещё светит, но нить в ней уже истончилась до прозрачности. Вызовы с инфарктами и инсультами, бессонные ночи, крики в трубке «Сделайте хоть что-нибудь!» – всё это сливалось в один бесконечный день, в котором не было ни утра, ни вечера.