Так заканчивается одна жизнь – и начинается другая, ведущая его всё дальше от ласкающего асфальт дождя двухтысячных, всё выше – к сухому горному ветру, к каменным ступеням монастыря и к встрече с теми, для кого страдание – не диагноз, а дверь.
Глава I. Диагноз Ветра
Монастырь возник внезапно, как мираж, когда автобус вывернул из последнего серпантина. Каменные стены, будто выросшие прямо из горы, вырубленные ступени, флажки с молитвами, трепещущие на ветру, и тонкий, почти сладкий запах можжевельника, который тянулся из глубины двора. Было высоко, так высоко, что дыхание становилось коротким, а каждый шаг отдавался в висках тупой пульсацией.
Александр стоял у ворот с рюкзаком за плечами и ощущением, что его привезли не в монастырь, а на собственные похороны. Тело ныло усталостью: ломило спину, гудели ноги, пальцы рук слегка подрагивали. Внутри было хуже – в душе стояло вязкое, серое молчание.
Ему вышел навстречу старик в бордовых одеяниях. Невысокий, сухой, с лицом, исполосованным морщинами, как карта старых дорог. Глаза – удивительно ясные, светлые, будто в них отражалось высокое, немыслимо голубое небо.
– Ты, наверное, Александр, да? – сказал он на английском, с мягким акцентом.
– Да, – кивнул Александр. Голос прозвучал чужим, не его.
– Хорошо. – Старик улыбнулся. – Я – Геше Тензин Дордже. Но это слишком длинно. Можешь звать меня просто Тензин. Или Ринпоче, если тебе нравится длиннее.
Он рассмеялся своим шуткам первым – легко, бесшумно, словно ветер пробежал по сухой траве.
Александр не рассмеялся. Он чувствовал, как за его спиной остается весь прежний мир: коридоры скорой помощи, родительский дом, похоронный зал, кабинет психолога с аккуратным диваном и коробкой с салфетками. Все это вдруг стало маленьким, плоским, как отрывная картинка из старого календаря.
– Тебе тяжело дышать? – спросил Тензин, чуть сузив глаза.
– Тут… высота, – виновато оправдался Александр. – И… да, немного.
– Высота – это честный врач, – сказал монах. – Она сразу показывает, насколько человек вообще умеет жить.
Он жестом пригласил Александра следовать за ним.
Пульс
Комната, куда они вошли, была неожиданно простой: узкая кровать, низкий стол, подушка для медитации, полка с книгами и несколько старых тангок на стенах. Сине-золотые фигуры бодхисаттв смотрели с грубых холстов не осуждающе, но пристально, как опытные врачи, которые уже видели всё.
– Садись, – сказал Тензин, указывая на низкий стул. Сам устроился напротив, на полу, поджав ноги.
– Тебе плохо, – сказал он без вопроса. – Рассказывай.
Александр решил начать профессионально. Так, как привык.
– У меня… – он замялся. Слово «депрессия» застряло в горле, как таблетка, которую запил не тем. – У меня… клиническая депрессия. Длительная. Неоднократные эпизоды. Выгорание. Потеря смысла, ангедония, нарушения сна, отсутствие энергии. Я – клинический психолог, я понимаю, что со мной…
Тензин слушал, слегка склонив голову набок, как человек, к которому прилетела загадочная птица и говорит на незнакомом языке.
– Депрессия, – протянул он. – Ангедония. Клинический психолог. Очень хорошие слова. Толстые. Тяжелые. – Он добродушно усмехнулся. – В русском языке есть слово «тоска», да?
– Есть, – насторожился Александр.
– Вот. Мне кажется, твое состояние ближе к этому слову, чем к латинскому.
Он протянул руку:
– Дай.
Александр машинально подал ему запястье, как делал сотни раз на вызовах, только в обратную сторону. Теперь его пульс проверяли.
Тензин положил три пальца на лучевую артерию. Закрыл глаза. Молчание затянулось. За окном тонко звякали колокольчики на ветру, вдалеке кто-то выкрикивал молитвенную формулу, и глухой гул мантр, словно подземный, заполнял пространство.
– Ты говоришь «депрессия», – наконец сказал Тензин. – А твой пульс говорит другое.
Он приоткрыл глаза, взглянул на Александра с лукавой, почти мальчишеской улыбкой: