Десятки монет, задаток Агнии, с весёлым, чистым звоном рассыпались по чёрной поверхности, ярко, почти непристойно сверкая в тусклых лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.
Этот звук и этот блеск сработали лучше любых слов. По рядам углежогов пробежал жадный, восхищённый вздох. Их глаза, до этого хмурые и недоверчивые, прикипели к серебряной горке. Я видел, как напряглись их плечи, как сглотнул слюну молодой парень с топором. Даже на лице Феофана промелькнула тень алчности. На мгновение показалось, что сделка уже в кармане. Теория работала.
Но в тот момент, когда Феофан услышал имя «Волконский», его лицо изменилось. Алчность исчезла, смытая волной чего-то другого. Он побледнел под слоем сажи. Глаза забегали.
– Не… невозможно, боярич, – пробормотал он, отводя взгляд от серебра, словно оно обжигало его. – Никак невозможно. Уголь весь… того… обещан уже. Да. Другому купцу.
Он врал. Врал неумело, отчаянно. В этот момент я на долю секунды активировал Дар, фокусируясь не на металле, а на нём. Его аура, которая на миг вспыхнула ярким, жадным жёлтым цветом при виде серебра, теперь была заполнена мутным, дрожащим, серо-зелёным маревом.
[Внутренний анализ: Эмоциональная сигнатура объекта «Феофан».
Первичный отклик: алчность (жёлтый спектр).
Текущее состояние: доминирующий отклик – страх (серо-зелёный, нестабильный, высокий уровень кортизола).
Вывод: на объект оказано внешнее давление. Прямой экономический подход неэффективен. Требуется смена тактики.]
Стало ясно – дело не в деньгах. Сила серебра наткнулась на ещё большую силу – силу страха. Торговаться было бессмысленно. Нужно было резать по живому.
Я сделал шаг ближе, мой голос из делового стал тихим и жёстким.
– Вам угрожали люди Медведева?
Вопрос, заданный в лоб, заставил Феофана вздрогнуть. Он вскинул на меня испуганный взгляд, в котором читалось всё. Он был пойман.
Вопрос повис в горьком, пропитанном дымом воздухе, острый и холодный, как осколок льда. Феофан вздрогнул, словно от удара. Его уверенность, напускная хмурость – всё это осыпалось, как труха, оставив лишь наготу животного страха. Он бросил затравленный взгляд на своих людей, затем на меня, на блестящую горку серебра на пне, и наконец, сломался.
– Пойдём, боярич, – глухо пробормотал он, отводя глаза. – Не здесь.
Он, сгорбившись, повёл меня в сторону, подальше от дымящих курганов и любопытных, испуганных взглядов других углежогов, к самому краю поляны, где лес снова вступал в свои права. Тихон остался стоять у пня с серебром, его фигура была напряжена, как натянутая тетива.
Мы остановились под тенью старой, корявой ели. Феофан долго молчал, сдирая с коры куски лишайника.
– Были они здесь, – наконец выдавил он, и его голос был тихим и полным безнадёги. – Несколько дней назад. Управляющий ваш, Григорий, с дюжиной охранников. Приехали не как воры, не как разбойники. С улыбочкой приехали. С «добрым предложением».
Он усмехнулся безрадостной, кривой усмешкой.
– Они не угрожали, боярич, нет. Они куда хитрее. Он сказал, что господин его, боярин Медведев, дюже беспокоится о нас, простых работниках. Сказал, что хочет поддержать наше ремесло. И предложил сделку, от которой, как он выразился, дурак только откажется.
Старик замолчал, тяжело вздохнув.
– Они предложили выкупить у нас весь уголь, – продолжил он. – Весь, до последней щепки. И не по рыночной цене, а выше. Дали задаток, заключили уговор, всё как положено. Эксклюзивный контракт, как он это назвал.
В голове мгновенно сложился пазл. Это было гениально в своей подлости. Не грубая сила, а экономическое удушение, прикрытое видимостью законной сделки.
– А в чём же подвох, Феофан? – спросил я, хотя уже знал ответ.
Старый углежог поднял на меня свои выцветшие, полные отчаяния глаза.
– А подвох был в одном маленьком условии, которое он озвучил уже после того, как мы взяли серебро, – сказал он. – Если хоть одна головня, хоть горсть угольной пыли будет продана вам, бояричу Волконскому, то наш уговор будет считаться нарушенным. И тогда, – Феофан сглотнул, – он сказал, что боярин Медведев будет вынужден сообщить княжескому лесничему, что мы, оказывается, валим лес в княжеских угодьях самовольно. Что все наши печи – незаконны. Он пригрозил, что их разрушат, а нас самих объявят вне закона и вышлют из этих земель. С семьями. С детьми.