Я отмахнулся от его опасений с холодной, почти математической уверенностью.
– Их дело – жечь уголь и продавать его, Тихон. Их страх перед Медведевым – это одна переменная. А голод их семей – другая. Я предложу им цену, от которой не отказываются. Поверь, серебро в этом лесу говорит громче, чем угрозы любого управляющего. Экономические законы универсальны. Спрос рождает предложение. А у меня – очень большой спрос и очень весомое предложение.
Старик лишь тяжело вздохнул, не находя аргументов против этой непонятной, но такой уверенной логики. Он верил не в законы экономики, а в силу страха.
Мы шли дальше. Лес становился всё гуще, деревья – выше, а тропы – едва заметными, почти исчезающими под ковром из прелой листвы и мха. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотный зелёный купол, создавая внизу мир теней и полумрака. В какой-то момент я на долю секунды активировал Дар, просто чтобы отвлечься. Мир преобразился. Я увидел не просто стволы деревьев, а сложные, переплетённые системы капилляров, по которым медленно, как смола, текла бледно-зелёная энергия жизни. Увидел под ногами сложную геологическую структуру, слои глины и песка. Этот мир был сложным, упорядоченным, и это вселяло уверенность.
И вот, сначала едва уловимо, а потом всё отчётливее, в чистом лесном воздухе появилась новая, чужеродная нота. Характерный горьковатый, едкий запах дыма. Не дыма от простого костра, а плотного, промышленного дыма от неполного сгорания древесины. Мы были близко.
Тропа вывела нас на большую, уродливую проплешину в самом сердце леса. Это было царство сажи и пепла. Земля здесь была чёрной, утоптанной, покрытой слоем угольной пыли, которая тут же въелась в наши сапоги. Воздух был горьким. Посреди поляны, как могильные курганы доисторических гигантов, возвышались несколько больших земляных холмов, из которых в небо лениво уходили тонкие, сизые струйки дыма.
Это были их печи. Примитивные, неэффективные пиролизные реакторы. Взгляд инженера мгновенно оценил конструкцию: простая яма, засыпанная землёй. Никакого контроля над процессом, никакой системы отвода смолы. КПД – процентов пятнадцать, не больше. Остальное – просто улетало в небо в виде этого горького дыма.
Место было изолированное, почти первобытное место, вырванное из ткани нормального мира. И мы, двое чужаков, только что без приглашения ступили на его территорию. Миссия по обеспечению моей кузницы огнём началась.
Наше появление на поляне произвело эффект брошенного в муравейник камня. Работа мгновенно прекратилась. Суровые, закопчённые мужики, до этого лениво перетаскивавшие брёвна, замерли и с откровенным, враждебным недоверием уставились на пришельцев. Один из них, стоявший ближе всех, медленно опустил на землю полено, его рука сама собой потянулась к топору, заткнутому за пояс. Атмосфера стала плотной и опасной.
Тихон инстинктивно шагнул чуть назад, его рука сжимала бесполезный дорожный узелок. Я же, наоборот, сделал шаг вперёд. Нужно было сразу обозначить свои намерения и найти главного. Взгляд инженера быстро просканировал группу, ища не самого сильного, а центр принятия решений. Вот он. Пожилой, с густой, седой бородой, которая была такой же чёрной от сажи, как и его одежда. Просто стоял, скрестив на груди мощные, как корни дуба, руки, и смотрел на меня оценивающим взглядом. Остальные углежоги косились на него, ожидая команды. Это был Феофан.
Подошёл прямо к нему, останавливаясь на расстоянии уважительного, но не подобострастного шага. Тихон семенил позади, его лицо выражало крайнюю степень беспокойства.
– Доброго дня, мастер, – начал я без предисловий, мой голос звучал ровно и по-деловому. – Моё имя – Всеволод Волконский. Я восстанавливаю родовую кузницу своих предков. Мне нужно много угля. Очень много.
Феофан молчал, его хмурый взгляд не изменился.
– Я готов выкупить весь ваш запас, что готов сейчас. Заключить уговор на всю продукцию, что вы сможете выжечь в ближайшие два месяца. По самой щедрой цене.
Слова о цене не произвели видимого эффекта. Тогда пришло время для главного аргумента. Я развязал тяжёлый мешок на поясе, сунул в него руку и, зачерпнув полную горсть, высыпал на грязный, покрытый сажей пень, стоявший между нами, своё серебро.