Три молчаливые тени, что следовали за каждым движением, каждым вздохом. Гаврила, Потап и Еремей. Мастера, приставленные Анастасием в «помощники». Настоящие тюремщики. Гаврила, седой, кряжистый, с руками кузнеца, но с пустыми, выцветшими глазами отставного солдата. Он молчал больше всех, его взгляд был самым тяжёлым. Потап, суетливый и тонкий, с бегающими глазками, постоянно что-то протирал, перекладывал, создавая иллюзию деятельности. Его уши были жадно обращены в мою сторону. Еремей, самый молодой, с лицом послушника и руками убийцы. Он не двигался часами, просто стоял у стены, сливаясь с ней, но чувство его присутствия сверлило затылок.
Они не мешали. О, нет. Они были идеальными помощниками. По первому жесту раздували огонь в горне. По кивку головы приносили нужный образец стали из ящика, который слуги доставили вчера. Но их молчаливое, оценивающее присутствие было хуже любых цепей. Оно душило. Творчество, особенно такое, как моё, требует уединения, свободы, права на ошибку. Здесь же любая ошибка будет немедленно занесена в отчёт и ляжет на стол к Анастасию.
Работа не шла. Точнее, шла, но механически, без души. Первое поручение Князя – провести экспертизу стали из его арсеналов. Задача простая, почти рутинная. Но даже для неё нужно было сосредоточиться, а мысли разбегались.
Вот в руке лежит обломок меча. Тяжёлый, с неровным изломом. На вид – обычная работа, ничего примечательного. Чтобы понять его суть, нужно было заглянуть глубже. Пришлось закрыть глаза, отгородиться от трёх пар сверлящих взглядов и послать импульс.
Мир вокруг потух, сменившись привычной, тупой болью в висках. Тело онемело, а вместо зрения появилось нечто иное. Дар проснулся, неохотно, лениво, словно потревоженный зверь. Металл в руке ответил на зов, раскрывая свою суть.
Это не было похоже на зрение. Скорее, на осязание на каком-то другом уровне бытия. Вот она, структура клинка, видимая насквозь. Зерно металла, крупное, рыхлое, как плохо пропечённый хлеб. Мастер, ковавший его, слишком спешил, перегрел заготовку, бил по ней, когда та уже начала остывать. Вдоль всего лезвия тянулась тонкая, почти невидимая алая нить внутреннего напряжения – будущая трещина. Аура металла была тусклой, болезненно-жёлтой, пропитанной серой. Словно больной, страдающий отравлением. Этот клинок был мёртв ещё до того, как покинул наковальню. Он был обречён сломаться от первого же хорошего удара.
Пришлось усилием воли заставить себя перевести эти ощущения в слова, в термины, понятные обычному человеку.
– Структура зерна нарушена из-за перегрева, – голос прозвучал хрипло и отчуждённо, словно говорил кто-то другой. – Слишком много серы в руде, что делает сталь хрупкой при закалке. Мастер пытался компенсировать это медленным охлаждением, но лишь усугубил проблему. Брак.
Гаврила молча кивнул и сделал пометку на вощёной дощечке. Ни удивления, ни вопроса. Лишь фиксация факта.
Следующий образец. Кусок пробитой кирасы. Снова погружение в холодное марево Дара. Боль в голове стала острее. Этот металл был другим. Его аура была чище, но слабее, серо-голубой, как разбавленное молоко. Сталь была вязкой, мягкой, прогнулась под ударом. Её ковали правильно, но из некачественного сырья. Словно из хорошей муки, но без соли и дрожжей, испекли пресную, безвкусную лепёшку.
– Недостаточная цементация, – снова механический отчёт. – Углерод не проник вглубь металла. Поверхностный слой твёрдый, но под ним – почти сырое железо. Пробьёт любой хороший арбалетный болт.
И снова молчаливый кивок Гаврилы. День тянулся, как смола. Образец за образцом. Каждый требовал погружения, каждый вытягивал силы, оставляя после себя головную боль и привкус крови во рту. А в ответ – лишь молчание и скрип грифеля по дощечке. Это было похоже на пытку. Пытку бессмысленностью. Поручение Князя будет выполнено. Будет составлен подробный, безупречный отчёт, но главная задача – доспех из «Грозового камня» – стояла на месте.
Мысли постоянно возвращались к нему. К тому живому, поющему металлу, что лежал запертый в княжеской сокровищнице. Работа с ним – это не анализ. Это диалог, спор, иногда – битва. Он требует интуиции, чутья, способности слышать его шёпот. Как можно вести диалог, когда за спиной стоят три истукана, готовые записать каждое слово? Как можно экспериментировать, рисковать, когда любой провал будет воспринят как некомпетентность или, хуже того, саботаж?