– Они… они там?
– Да. И они не рады.
– Я не выйду… У него цепь…
– У него дырка в ноге. Он подранок. А ты охотник. Бери оружие.
– У меня нет ножа! Нож там… в нем остался!
Я развернул одну из камер на верстак у стены.
Там, среди промасленной ветоши и ржавых болтов, лежал он.
– Верстак. Слева. Бери.
Она повернула голову. Проследила за моим виртуальным указателем.
Газовый ключ. Номер три.
Советский монстр, рыжий от ржавчины, с длинной рукоятью, похожей на дубину. Губки с хищными, сбитыми насечками разведены в ожидании. Массивный, грубый кусок чугуна. Им можно стягивать стальные муфты и крушить хребты и черепа.
– Это?..
– Да, это.
Катя, опираясь рукой о стену, кое-как поднялась. Ноги ватные, колени дрожат. Шагнула к верстаку.
Протянула руку. Пальцы ходуном ходят.
Взяла.
Тяжелый. Килограмма два с половиной, не меньше. Ей пришлось перехватить его двумя руками, чтобы удержать.
– Открывай дверь.
– Глитч… – она посмотрела прямо в объектив камеры. В глазах плескался животный ужас. – Я боюсь.
– Angst ist gut[7], – отрезал я. – Страх не дает сдохнуть. Страх делает тебя быстрой. Пошла!
Она сглотнула.
Подошла к тяжелой стальной створке. Сделала вдох – глубокий, глотая угарный газ вместе с решимостью.
Налегла плечом на рычаг засова.
Лязг. Металл ударился о металл.
Петли взвизгнули, сопротивляясь ржавчине.
Дверь поползла наружу.
Лязг засова. Дверь со скрежетом поползла наружу.
Катя вывалилась наружу и… застыла.
Я ожидал чего угодно: что она рванет в кусты, упадет на землю или начнет скулить.
А она встала столбом. Прямо на проходе.