Изображение вскоре померкло; теперь хаос единолично завладел спящим сознанием. Кошкин решил было этим воспользоваться и отдохнуть, но состояние прилива сил отменило долгожданную возможность. Его мозг, казалось, был атакован изнутри. Вместо отдыха его охватило ощущение, будто под кожей ползают мириады невидимых червей, вплетая в его нервы новые, чужие воспоминания. Он чувствовал, как в нём прорастают корни чужой жизни и это было противно и сладостно одновременно.
Он очнулся от приступа тошноты, сотрясающей всё тело, и в первый же миг ясно ощутил жёсткий матрас под спиной и шершавую простыню. Сознание, утяжелённое химическим сном, медленно просачивалось обратно в черепную коробку, таща за собой обрывки кошмара – танцующие гуманоиды, текущую плоть, леденящий шёпот. Кошкин заставил себя открыть глаза, и вместо звёздного неба или собственных четырёх стен увидел побелённый потолок, тускло освещённый одинокой лампой где-то в стороне.
Повернув голову, он с трудом сфокусировал взгляд на решётке, обрамляющей койку. За ней угадывались контуры других коек, тёмные силуэты спящих тел. Воздух был спёртым и пах антисептиком, пылью и немытыми телами – знакомый и давно ненавистный букет. Так он и понял: снова здесь. В палате.
Каким образом его сюда доставили – силами ли скорой, подхватившей его на улице, или же теми, кто следил за ним из тени, – оставалось загадкой. Но факт был неоспорим: очередной побег в забытье закончился провалом и возвращением в эти стены.
Даже не соизволив постучать, видимо из-за отсутствия двери, в палату проник незнакомый старик; над челом прибывшего гостя светился ореол, от которого по стенам побежали маслянистые трещины, и воздух наполнился запахом тления и ладана. Смесь благоухания храма и смрада склепа – идеальный аромат для предложения, которое последовало.
– Начинается…, – хотел подумать Кошкин, но передумал, пока мысли кружились, – меняет головные уборы: то белый колпак, то ореол. Решил, что не узнаю. Да за кого он меня принимает, актёришка-самоучка, циркач самостильный?
– Послушай, – заигрывающе, но явно что-то не договаривая, обратился к нему неудачник-инкогнито, – я пришёл предложить тебе вечность, родство с Богами, согласен?
Сказать честно, Шроту Адамовичу уютно и в собственной шкуре, надо ли жаждать большего? Разве что, более качественного алкоголя и менее навязчивых сновидений. Однако возможности редко согласованы с желаниями, и противостоять столь разрушительной силе способно разве что одиночество. Но разве он был один? Его старый друг – память – всё ещё была с ним. Тем не менее, Кошкин попросил отсрочку и покинул палату, чтобы проститься с памятью. Он долго бродил по городу, пристально всматривался в знакомые очертания вселенной, и так ему вдруг стало жаль терять всё это, эту старую, добрую, хоть и потрёпанную реальность, что он, вернувшись, едва не смалодушничал отказом. Но вновь настойчиво озвученный вопрос – «Согласен ли ты?» – вернул рассуждения в нужное, хоть и высохшее русло. Судьба, как плохой сценарист, всегда подсказывает следующий катарсис.
– Вот, стаканчик с жидкостью, необходимо выпить для переселения души прямиком в пантеон богов! – Голос старика зазвучал как скрежет множества голосов, а в глубине поданной чаши зашевелилась тёмная, живая муть. Казалось, на дне сосуда копошилась сама материя первобытного хаоса.
То, что всё так просто, вызвало нескромное сомнение, только Кошкин оказался не в состоянии подобное осмыслить: сон опять отдался разрушительной силе бессмыслия. Стены палаты поплыли, исказились, обнажив за собой пульсирующую багровую плоть, пронизанную жилами. Декорации рухнули, открыв изнанку мироздания – живую, стонущую плоть. Рассудок на неопределённый промежуток времени погрузился во мрак, и когда тот внезапно развеялся, Кошкин, не раздумывая, сделал то, что предлагал старик. Что оставалось, кроме как принять правила этой бредовой игры? Жидкость обожгла горло, и последнее, что он ощутил, – это тихий восторг множества чужих сущностей, слетевшихся к нему, чтобы занять опустевшую оболочку. Его последней мыслью было странное утешение: наконец-то он станет частью чего-то большего. Или же это большее станет частью него.