Он рванул в сторону, в тёмный, не внушающий доверия проулок, который по всем законам логики должен был оказаться тупиком. Так оно и вышло. Тупик заканчивался стеной сплошь покрытой старой, узорчатой плесенью, складывавшейся в изображение, напоминающее искажённый, страдальческий человеческий облик.
Вот тут-то он и возрадовался, начав топтать её босыми ногами, плевать в это подобие лица – с особым цинизмом и отчаянием, посыпая свои действия извращённой словесностью, как солью огурец, щедро приправляя отборной, нецензурной бранью. Но его плевки не долетали до стены, бесследно исчезая в воздухе. Брань же возвращалась к нему эхом, но звучала уже на другом, гортанном и незнакомом языке. Выбившись из сил, он остепенился и взвесил своё положение на воображаемых весах правосудия, где лишь лёгкая пыль вносила ничтожную погрешность. И тогда, с холодной ясностью, он понял: весы качнулись не в его пользу.
Тень не просто стояла перед ним, она медленно и неотвратимо растекалась по стенам тупика. Поглощала кирпич и асфальт, превращая реальность в чёрный, беззвучный вакуум. Холод исходящий от неё пожирал остатки телесного тепла, а в голову, словно тараны, лезли чужие воспоминания – тёмные, полные горечи и безысходного отчаяния.
Так прошло их первое, столь неудачное свидание, из которого он вынес на своих плечах тяжёлую, как свинец, душу и искалеченную, изуродованную любовь. Но любовь эта была направлена не вовне, а внутрь – к самому себе, к той самой части, которая жила теперь отдельно и ненавидела его всей мощью порождённого ею же мрака. Думаете, именно в этом и заключались все его мучения? Увы, вы глубоко ошибаетесь. В этом лишь только зарождалось его новое, бесконечное счастье. Потому что когда тень наконец накрыла его с головой, не стало ни страха, ни боли, ни сомнений. Не было ничего, кроме блаженного, леденящего душу единения с самой сутью собственного ничтожества.
Если углубиться в материалистическую философию, становится ясно и понятно: счастье – наивысшее удовольствие, без которого невозможно стать по-настоящему довольным. Оказывается, всё в мире до смешного просто. Выходит, эта гениальная идея уже заложена в нас до рождения. А жаль-то как, что проживая жизнь, мало кто в неё верил. Он же – поверив, обрёл вечный, безмятежный покой в объятиях собственной, непроглядной тьмы.
В дверном проёме стоял, нет, пожалуй, завис, словно невесомый призрак, неприличный мужчина в белом колпаке. Неприличие в нём выдавала вопиющая посредственность. Чтобы выглядеть значительнее, белоколпачник выражался с закрытым ртом, и тут Кошкин догадался: собеседник – мертвецки пьян. Бурлящие, похожие на кипящую грязь, звуки, издаваемые гостем, говорили о многом сразу. И прежде всего – о тотальной утрате связи с реальностью. Эту психологическую атаку завершало то, что за спиной чревовещателя пряталась тень, чьё присутствие выдавал блеск зелёных глаз. Казалось, сама тьма обрела зрение и теперь с холодным любопытством взирала на происходящее. Когда клокотание прекратилось, тень, пронзив гуттаперчевое тело, скользнула к Кошкину. Он растворился в её объятиях, несущих покой, равный по силе уколу галоперидола. Это было не человеческое прикосновение, а нечто безличное, химическое, отключающее волю. Ничто не изменилось в мире, только звёзд, пронзающих небо, стало немногим меньше, если пересчитать. По иронии судьбы вселенная и не заметила этой микроскопической утраты.
Повинуясь рефлексу, Кошкин лёг в постель. И снова подумал: вот они, тайны бытия, где-то рядом, за дверью в ничто, на которой нет ручки. Но это было напрасно – ведь никто и не собирался держать её с этой стороны.
Перед его внутренним взором толпы гуманоидов, с человеческими вполне чертами, извивались в ритуальном танце. Их плоть, словно воск, текла и застывала в немыслимых позах, а вместо глаз зияли чёрные дыры, источающие леденящий шёпот. Казалось, он наблюдает за богослужением в мире, где Бог давно сошёл с ума. Сборище напоминало собрание. Как же иначе назвать этот парламент безумия? Как ни странно, но в общей, доходившей до маразма суматохе, Шрот Адамович себя не находил. Обычно такие погружения не обходились без его присутствия; признаем, сегодняшний кошмар представлял исключение.