Не веря происходящему – а поверить в такое было решительно невозможно – он перерыл всю комнату в тщетных поисках пропавшей. Вместо неё на стене, где должна была лежать его тень, пальцы нащупали участок леденящего холода и липкой, чуть пульсирующей влаги. Обстановка, сложившаяся в комнате, откровенно занималась угнетением его личности, и Кошкин мысленно соглашался: диктатура – вещь невыносимая, особенно когда диктатором становится твоё собственное отражение, сошедшее со стены.
Осторожно, на цыпочках, словно боясь разбудить спящего младенца, он подкрался к розетке и, прервав торжественное шествие электронов по проводам к лампе накаливания, ринулся прочь. Покинул захваченное непрошеной гостьей помещение в одних, уже не синих от времени, «семейных» трусах. За спиной он уловил тихий, шелестящий смешок, похожий на звук десятков тараканов, ползающих по сухой штукатурке.
Вероятно, решив, что отходить от дома далеко не имеет глубокого смысла, он устроился на лавке под своим окном. Холодное дерево впивалось в тело, но этот холод был земным, привычным, честным – не то, что леденящая липкость, оставленная в комнате. Затем, собравшись с духом, он обратил взор к расколотому треснувшим стеклом полнолунию, и в словах его внезапно зазвучали интонации, подобающие тронной речи.
Лунный свет, застрявший в трещине стекла, был неестественно густым, тягучим, напоминавшим рыбий жир. Поток бурной тирады, вырывавшийся из его глотки вместе с паром от дыхания, внезапно оборвался. Причиной стала незаконная оккупантка его жилплощади, которая манила к себе из окна чёрной конечностью, явно приглашающе. Но это была не рука. Скорее, нечто удлинённое, симбиоз пальцев и трафарета.
«У меня, наверное, не все дома, – проговорил Шрот Адамович поникшим голосом, – я ведь явно противоречу сам себе».
Угрозы, полетевшие в открытую фрамугу, не возымели никакого эффекта. А вот случайное упоминание о жалобе, да ещё и в письменной форме, подействовало странным образом: синяя пижама с белыми горошинами, пустая и плоская, подобная лекалу из картона, выпорхнула из окна и бесшумно шлёпнулась в грязь под окном. Выбирать, как понимаете, более не приходилось.
«Ночная прогулка, чистый воздух… – причитал он, пытаясь самоуспокоиться, отдаляясь от дома. – Вот он, самый полезный моцион для тех, кто внезапно оказался без крова».
Но воздух оказался далёк от обещанной чистоты; его насыщали тяжёлые ароматы прелой земли и медного купороса. Создавалось ощущение, что где-то рядом тайно травили грибок. И ещё – ему померещилось, или так оно и было на самом деле? – за ним пристально следили. Не просто следили – всё пространство вокруг начинало сжиматься, тротуарная плитка под босыми ногами становилась неестественно мягкой, а тени от одиноких фонарей изгибались, нарушая все законы геометрии и перспективы. Опасения вскоре нашли чёрное, безрадостное подтверждение: за ним действительно плелась чужая тень, и уж точно не шутки ради. Он отчётливо слышал за спиной тихое, навязчивое шарканье, точь-в-точь как скрип его собственных, домашних тапочек. Вот только тапок на его ногах не было и в помине.
«Прибегнуть к спасительному бегству или сдаться в плен с распростёртыми объятиями?» – размышлял он вслух, и эти мысли лишь создавали панику, обволакивая мозг липким, первобытным страхом. От звука собственного голоса по коже бежали мурашки – в его интонациях явственно проскальзывал чужой, скрипучий, незнакомый тембр.
После нескольких отчаянных, почти акробатических уловок, Шроту Адамовичу удалось, наконец, прояснить ситуацию: тень была именно его и принадлежала ему на вполне законных, кровных основаниях. Когда он замирал, замирала и она. Набравшись храбрости, он решил заглянуть ей в несуществующее лицо и задать прямой вопрос: «В чём, собственно, дело, сударыня? В чём заключается ваша проблема?»
«О, творец грешников…» – эта идея, неведомо откуда взявшаяся, возбудила не только его мысли, но и все тело целиком, до дрожи в коленях. Мысль была навязчивой, чужеродной, как паразит. – «Тень же обязана смиренно повторять все ужимки моего тела, потому что поступала так всегда. Тупик… о, Боги, мне срочно нужен тупик! Лишь он…, лишь он может помочь… чтобы не сбежала, уж наверняка…»