Грохочущая металлическая агония разнеслась по всей акватории Невы. Остовы локомотивов, сплетённые в смертельных объятиях, со скрежетом рухнули вниз, увлекая за собой в ледяную пучину десятки противоборствующих. Казалось, сам мост вздохнул с облегчением, сбросив с себя это безумие.
Сотрудники правопорядка, действовавшие как снайперы, засев на железнодорожных конструкциях, так же были сметены огненным вихрем или сброшены ударной волной в воду. Их выстрелы, ещё недавно звучавшие точно и без эмоций, смолкли во всеобщем разрушении. Даже их безупречный алгоритм не мог предусмотреть такой финал.
Каждая жертва крушения, исчезнувшая в пламени или поглощённая водной стихией – добровольное приношение на алтарь новой реальности. Эгофренийцы не погибали, они интегрировались.
Этот апокалипсический аккорд стал кульминацией битвы. После такого зрелищного финала наступившая тишина, казалась самым громким звуком на свете.
* * *
– Выключу, – сказал Алекс. – Думаю, достаточно. Он щёлкнул пультом, и экран погас, оставив комнату в давящей, густой тишине. Но он не отвёл взгляда от тёмного прямоугольника, будто всё ещё видел на нём искажённые лица, ослепительную вспышку и то, как холодная вода поглощает обломки.
– Соглашусь, даже с перебором, – тихо подтвердила Настя. Её пальцы всё ещё сжимали край стола, костяшки побелели от напряжения. – Надо отдать команду, прекратить эти трансляции. С них хватит.
– Только тем, кто уже попал под гипноз зомбоящика, вряд ли поможешь. Они обречены. – Подытожил Алекс.
– Зато новых не прибавится, – с решимостью в голосе ответила Настя и потянулась к телефону.
Действовала она чётко и уверенно, но предательская мелкая дрожь в кончиках пальцев выдавала запредельное напряжение.
– Останутся в резерве, – попытался пошутить Алекс, но вместо улыбки на его лице застыла усталая гримаса. Юмор отскакивал от мрачной реальности, как вода от кипящего масла.
Отдав короткое, как выстрел, распоряжение, Настя откинулась в кресло, с силой провела ладонями по лицу, смахивая маску усталости. Она выглядела измотанной до последней степени. – Надо отдохнуть. Хотя бы немного. А завтра… завтра – за Стену. Посмотрим, что же у нас там, в конце концов, получилось.
– Ага, – с напускной, почти карикатурной серьёзностью подхватил Алекс. – Посольство откроем. Хотя, пожалуй, хватит и консульства. Паспорта начнём выдавать. И, кстати, я – за монархию. Никакой этой демократии и уж тем более либерализма. Ты же не против?
– Чего именно? – мгновенно насторожилась Настя, её взгляд стал острым и колючим, будто она уловила скрытую угрозу.
– Что матриархат под строжайшим запретом! – парировал он.
– Ах вот ты как! Ты у меня дождешься! Точнее, уже дождался! – Её пальцы молниеносно нашли на его руке мягкое место и сжали – не больно, но настойчиво. Она пристально смотрела на него, оценивая реакцию. Потом ущипнула ещё раз, уже сильнее, с накопленным за день раздражением.
Он не стал отдергивать руку, лишь скривился, принимая удар судьбы как должное.
– Завтра, – тихо, почти как заклинание, произнесла Настя, уставившись в тёмное стекло, где отражались их бледные лица, – увидим, что из этого вышло.
Алекс молча кивнул. Все шутки, все попытки отгородиться иронией – казались неуместными. Они понимали, что их безумная авантюра дай Бог свернётся к утру. Сейчас она только перешла в новую, медленно ползучую фазу. А там, за стеной-горизонтом, их уже поджидает результат их собственного замысла – новая, неизведанная и пугающая реальность.
Такси плавно тронулось с места. Шофёр, вцепившись в руль, напоминал манекена – слишком уж застывшей и окаменевшей была его поза.
– Смотри-ка, – Алекс постучал подушечкой пальца по холодному стеклу. – Ещё вчера фонарные столбы гнуло, словно проволоку на ветру, а сегодня – хоть выставку образцового города устраивай. Совершенно новенькие, с иголочки.
Настя молча, едва заметно, кивнула.
За окном плыл, подменяя собой настоящий, город-самозванец. Ослепительное солнце било в глаза, отполированные тротуары слепили чистотой, деревья стояли с той самой, идеальной формой кроны. Ни единой царапины на обновлённых фасадах, ни малейшей трещинки на асфальте. Ничего – ровным счётом ничего! – что могло бы напомнить о кошмаре вчерашнего дня.