––
Он сел в постели. Голый. Потный. Возбуждение ушло. Осталась только ноющая тяжесть. Сердце билось как после пробежки. Он посмотрел на Настю – она спала. Глубоко, с полуулыбкой. Голая, раскинув руки.
Он не стал её будить. Не стал говорить. Просто лег рядом.
Но сон остался внутри. Как шрам. Или предсказание.
Утро после сна (размышления у зеркала)
На кухне было тихо. Лишь шум города пробивался сквозь закрытые окна – гул машин, отдалённый лай, стеклянные щелчки трамвая. Утро было липким, сонным. Тело будто ещё не вернулось из сна. Только сердце било рвано, как после физической нагрузки.
Евгений стоял в ванной. В трусах, с растрёпанными волосами, с тенью под глазами. Холодная вода помогала ненадолго – но не от сна, от мыслей.
Он посмотрел на своё лицо в зеркале. Лоб слегка вспотел. Борода неровная, надо бы подровнять. За окном – белёсое утро. Лето. Июль. Всё ещё тянутое, не дающее прохлады даже в шесть утра.
Он провёл ладонями по щекам, по подбородку. Вдохнул.
Сон не отпускал. Даже сейчас, умываясь, он чувствовал не кожу, а сцены. Образы. Чужие руки на ней. Чужой член в ней. Её лицо – красивое, и… не его.
Он сжал кулаки, посмотрел вниз. И вдруг вспомнил. Детство. Подростковое. Первая дрожь. Первый экран. У друга. У Лёхи. Тот нашёл кассету в шкафу у отца. Старую. Порванную коробку. Без надписи. Включили. Маленький телевизор. Шторки задернули. Потаённый момент. Пульс бился в ушах.
На экране – женщина, на коленях. Мужчина – сзади. Второй – перед ней. Два тела, два члена. Она – между ними. Они двигались, грубо, напористо. А она – словно живая статуя. Вздыхала, принимала, открывалась. Лёха хихикал. Женя молчал. Он был потрясён. Не шокирован. Не возмущён. Очарован. Как будто увидел то, что всегда знал. Но не умел назвать.
Потом – дома. Когда родители уехали в выходные. Он нашёл кассету, спрятанную между коробками с мультиками. Включил. Уже зная, чего хочет.
Сцены были разные:
– мужчина между двумя женщинами – грудь, бедра, языки, всё двигалось в такт, как хореография, как волна;
– две пары на одной кровати, переплетённые, как лоза;
– женщина, которую одновременно ласкали двое, с поочередным вхождением, с поцелуями и шлепками;
– девушка, сидящая на одном и сосущая другой, – и всё это в мягком, приглушённом свете.
Он тогда мастурбировал, не отрываясь. До конца. Потом – снова включил сначала. Чтобы промотать медленно. Разглядеть лица. Звуки. Движения.
Мастурбировал вдоль и поперёк, как сам себе говорил. Кассета – как евангелие. Повторял как молитву.
С тех пор он знал: одного тела мало. Не потому что он ненасытен. А потому что в множественности – какая-то музыка, сложность, напряжение, как в симфонии. Один партнёр – это скрипка. Но когда их двое или трое – это уже оркестр.
Он вытер лицо полотенцем. Сел на край ванной. Настя ещё спала. Обнажённая. Красиво раскинувшаяся на простыне. Свет от окна ложился на её плечо. Он знал это тело. Каждую родинку. Каждую ямочку. Но всё равно – хотел увидеть его в другом свете.
С другим. Или с другой. Или с обоими.
И всё это начиналось там – в тёмной комнате у Лёхи. Где первый раз он увидел, как женщина принадлежит не одному.
Глава IV. Слова в полутоне
Они сидели на балконе. Вечер. Лёгкий ветерок, но всё равно – липко. Улица внизу – как лента огней. Строительный кран медленно поворачивался, словно выбирал, где сегодня строить жизнь. У соседей в окне – голубой свет телевизора. Где-то за домом пели, по-настоящему пьяно.
Настя была в майке и без трусиков. Расстёгнутая пуговица. Голые ноги, закинутые на перила. Бокал вина – в руке, в которой чуть дрожала усталость.
Евгений закурил. Медленно. Как будто откладывал вопрос.
– Слушай… – начал он.
– Ммм?