Я хочу остаться человеком…
Осколки
1. Дедушка Миша
Дедушка Миша строгий очень. Побаиваюсь я его, особенно ремня «армейскаго». Этого не только я – все мальчишки в деревне боятся. Тяжёлый такой ремень, с железной пряжкой.
– На вас припас, – приговаривал частенько дедушка, – коль хулиганить будете. И тебе, Тёмка, достанется.
Но так-то он добрый и смешной. Каждый раз выходит на крыльцо меня встречать и как давай чихать!
– А-а-пппхх-чи! А-а-ппхх-чих! – раздаётся на всю округу.
И во дворах тотчас залают-завоют собаки, курицы вмиг разлетаются по сторонам.
– Опять табаку нанюхался, – проворчит бабушка, а мне от этого ещё смешней станет.
Табака летом много вырастает: и в огороде, и вокруг дома. Листья у него огромные, похожие на капусту, только невкусные и не пахнут ничем.
А ещё я у дедушки иногда ночую, и он мне сказки читает. Книжка, правда, у него только одна, но большущая и с красивыми картинками.
– Деда, расскажи, почему у тебя борода есть, а на голове волос нет? – люблю спрашивать я, сидя у него на коленях.
– Что, не интересна сказка-то?.. Елозишь.. Я говаривал тебе уже… – Он грозил мне пальцем, откладывая книгу.
– Ну расскажи, ну пожалуйста…
Дедушка ещё до того, как я родился, на вертолётах летал. И форма у него сохранилась, красивая, в шкафу висит – он мне показывал.
– Раньше не растил я, внучок, бороду, не принято это у нас было. Летали мы недалеко, и то – если случай какой. Сам вертолёт немаленький, а лопасти-то крутятся вот такие! – дедушка широко разводил руки в стороны и, понимая, что я снова засмеюсь, улыбался. – Шлем не любил я надевать, вот мне волосы и сдуло!..
✧ ✧ ✧
Очень морозно сегодня, пустынно на улице. Деревья красивые, белые, прямо как узоры на окнах.
Утром родители замотали меня в одеяло, уложили в плетёные санки и повезли в гости к дедушке.
Дома у него, на кухне, рядом со слегка потемневшей от сажи печью, был накрыт большой стол. На нём дымилась горячая картошка, стояли маленькие баночки с солёными грибами и огурцами и ещё несколько бутылок с мутноватой, похожей на воду, что в песчаном карьере, жидкостью.
Гостей было немного. Все сидели спокойно, тихо разговаривали, потом на секунды замолкали, и молчание это вновь прерывал тяжёлый вздох:
– Эх, упокой, Господи, душу… – дядя-священник, как мне его назвала мама, постоянно вставал с занимаемых им двух стульев, говоря какие-то непонятные слова, и все тут же поднимались за ним. – Помянем!
За столом стало скучно, и внимание моё привлекли стоящие у печи ухваты. Подойдя к ним и взяв один ухват в руки, я попытался его поднять, но он с грохотом завалился набок.
Побоявшись отцовского окрика да и ремня дедушкиного тоже, я быстро спрятался у двери. «Ну вот, мамка отругает, не надо было к этой печке прислоняться», – с досадой подумал я, оглядывая белёсые пятна на штанах, и вышел из кухни в просторную комнату.