Неожиданно ласковое тепло сменяется обжигающим щёки морозцем. Я просыпаюсь, нехотя открывая глаза. Как это я оказался на снегу?
Поднявшись, вижу огромное-огромное пламя, чуть ли не до неба, как вчера – на горке. Густой дым уходит вдаль, люди, стоящие на дороге, будто провожают его взглядом.
– Самогон, самогонку! Вытаскивайте! – истерично кричала Клавдия Петровна, бегая у полыхающих стен дома.
– Клавка, а телевизор? – донёсся голос из толпы.
– Да пёс с ним! А Тёмку-то вынесли? Родители же в город умотали! – голос соседки дрожал. – А, вот он стоит, слава-те, Господи…
Она подошла ко мне, обняла за плечи и вдруг почему-то звонко рассмеялась, а за ней стали смеяться все. Словно и не заканчивался праздник Масленицы.
Деревенские мужики то исчезали в жёлто-красном пламени, то выбегали обратно. В широких сугробах прибавлялось бутылей, мне кажется, что они выше меня, бутыли эти.
Смеются люди, значит, успели вытащить самое дорогое. И меня.
6. Этот день Победы…
Нет в новом доме ни телефона, ни телевизора, ни холодильника. А у соседских мальчишек есть всё, они частенько бахвалятся этим. Единственное, чем могу похвастаться я – почти полностью покрытое паутиной радио, которое висит на стене, у самого потолка. Его изредка включает отец, потому что только он и может достать.
Вчера родители опять куда-то уехали, а радио оставили включенным. «Тата-тата-та-тата-та-та-та, московское время…» – наизусть выученные мелодия и голос звучали каждый час. После длительные скучные беседы прерывались песнями, и я в эти моменты отвлекался от чтения.
«Музыкальные паузы» мне нравились. «Этот день победы…» – любил подпевать я, но сразу умолкал, боясь, что сейчас кто-то зайдет и услышит. А то отдадут ещё в хор к бабушкам, которые в библиотеке репетируют. Нет уж, не хочу.
Восьмой час, темнеет, а родителей так и нет. Как придут, надо им рассказать, что были какие-то дяденьки у дома. Сначала постучались, а потом на улице, у окна, с проводами что-то делали. Радио замолкло, и свет теперь не включается.
Ещё и кушать очень хочется. Я пошарил рукой по пустому посудному шкафу, заглянул в горнило, походил по углам кухни… За мусорным ведром нашёл немного высохших картофельных очисток. В последнее время мы часто сушили их на печке и ели, посыпав солью. Колхоз в начале весны закрыли, и теперь родители остались без работы, не на что еду покупать.
«…Господин в чёрном котелке сошёл с трамвая на Траумена-узштрассе, угол Кайзераллее. Эмиль это увидел, схватил чемодан, букет, ещё раз сказал дяденьке с газетой: «Большое, большое вам спасибо» – и тоже вылез. Вор обошёл передний вагон…» – немного утолив голод, продолжаю чтение книги. И вот я уже в Германии, вместе с Эмилем иду следить за преступником…
7. Блажен, кто верует…
Я шёл из библиотеки и улыбался в ответ яркому июньскому солнцу.
Да-да, солнцу! А у вас не бывало такого ощущения, будто солнышко, как живое, улыбается с неба?
Небо такое чисто-синее, как взгляд мамы, обнимающей младенца – сестрёнку мою, которая недавно родилась.
На обочинах потрескавшегося тротуара кланяются жёлтые, с пушинками, цветки. Я пока ещё не знаю, как они называются, но руки от пыльцы, наверное, надо будет долго отмывать, раз слюной не оттираются.
Да и книгу бы не запачкать, она полностью белая. Буквы у неё только на обложке, а внутри – выпуклые точки. Их только мой дедушка Вася читать умеет. Ещё недавно он работал на нашей большой фабрике, но теперь оттуда все станки увезли.
И книги такие почему-то стали выбрасывать из библиотеки на мусорку. Все берут их на растопку печей, на зиму.
Мне дедушку жалко, загрустил он, как остался без работы. И не видит он сейчас ни меня, ни солнышка этого: живого, улыбающегося. Сейчас приду, он снова сядет на лавочке у дома и будет читать. Прибегут ребята, улягутся прямо на траву и станут слушать, как вчера. Быстро водил дедушка пальцами по точкам и рассказывал, что написано на больших белых листах:
– Блажен, кто верует, тепло ему на свете… Ах, боже мой, ужли я здесь опять…
…Приближаясь к дому, я вдруг увидел встревоженную толпу. На дороге стояла машина с мигающими «маячками». Я заметил отца и подбежал к нему. Рядом с ним стоял милиционер и что-то записывал в огромной тетради.