– Ты тоскуешь по нему? – тихо спрашивает мальчик.
– Нет! – горячо восклицает отец. – Правда, нет, Даниэль. Ты мой сын. О таком, как ты, можно только мечтать. Сначала ты спас маму. Потом меня.
– Маму – когда она пришла в себя в подвале и согласилась уехать домой? – спросил мальчик, вновь обретший имя. Отец кивнул. – А тебя?
– Разве не помнишь, как пришел ко мне в больницу?
Даниэлю было тогда лет шесть. Он помнил, что приходил, но больше ничего, и отец, видя его непонимающий взгляд, продолжил рассказ, поглаживая волосы сына и неотрывно глядя ему в глаза.
– Мне проводили последние обследования перед операцией. Ты, конечно, подробностей не знал. Рак селезенки нашли неожиданно. Шансов на исцеление не давали… Ты пришел сам, – отец прикоснулся губами к его лбу. – Я так удивился. Открывается дверь примерно часов в двенадцать. Заходишь ты, обнимаешь меня как сейчас, – глаза отца наполняются слезами. – Если честно, подумал, что ты попрощаться со мной пришел. Положил голову сюда, – отец показал на бок, – и сидел так долго. Я боялся пошевелиться, боялся тебя оттолкнуть. Потом ты сел на кровать, а я позвонил маме. Она была в панике: гуляла с вами тремя в парке, на мгновение отвернулась – ты исчез. Она боялась сказать мне, что потеряла тебя. Позвонила подруге, оставила с ней малышей, а сама искала тебя по городу. Ты же и раньше частенько уходил в другие дворы, довольно далеко от дома. Помнишь?
Даниэль кивнул. Он помнил это очень хорошо даже сейчас. Мог сидеть в песочнице у ног мамы, а потом вдруг, словно волна его подхватывала: поднимался и шел, иногда довольно далеко. И мама никогда не могла поймать этот момент, чтобы удержать. Иногда находила его за три улицы от их квартиры, иногда он сам возвращался.
– А потом оказалось, – завершил отец, – что все анализы у меня в норме. Врачи стали делать повторное обследование: не мог же я вылечиться за один день? Но больше никакой онкологии никогда у меня не находили. А помнишь, как мама в больницу собиралась, когда ждала Рахель? – Даниэль снова кивнул. – Когда она ждала Натаниэля, ты маленький был, поэтому наверняка тоже забыл, что тогда сделал. Но там было то же, что и Рахелью. Ты подошел, положил ладошку ей на живот, и у нее прошли боли. С братиком она все-таки полежала недельку в больнице, а с сестренкой даже и не пошла. Уже точно знала: теперь всё будет хорошо. Думаю, без твоего вмешательства их бы тоже не было.
Он опять прижал Даниэля к сердцу, а потом предложил:
– Ты садись в кровать, чтобы тебе удобно было. А то мне много еще рассказывать. Я почему сегодня пришел? Мне кажется, ты должен быть готов ко всему, что произойдет. Ты же помнишь, когда проводится обряд бар-мицвы?
– В тринадцать лет и один день, – уверенно заявил Даниэль.
– Верно. Поэтому завтра он будет у тебя. Но на самом деле, мне кажется, что тебе не тринадцать, а только одиннадцать. Когда ты пришел к нам, ты выглядел младше, чем первый Даниэль, – он помолчал, будто обдумывая что-то. – Потом ты вытянулся и как будто нагнал его и по росту, и по уму. Но, судя по тому, что зубы у тебя начали меняться в третьем классе, а не в первом, тебе сейчас все-таки одиннадцать. Но, ты же понимаешь, что я никому не могу сказать об этом? – он пытливо всматривался в сына в темноте. – Если скажу, тебя могут отобрать, а я этого не хочу. А ты?
–Нет, пап! – немедленно воскликнул он.
И отец улыбнулся.
– Поэтому для всех ты мой первый сын, а ему в этом году исполнилось бы тринадцать лет. Я надеюсь, Адонай простит мне этот обман. Но из-за этого тебе придется столкнуться и с другими неприятностями тоже раньше, чем положено, – он вздохнул и пригладил бороду. – Мы живем на Каторге…
И отец рассказал о мире, который оказался еще более удивительным, чем Даниэль предполагал. Мире, где множество других существ выглядят как люди, одеваются как люди, говорят как люди, но всё же не являются людьми. Всех, кто окружал Даниэля, можно было разделить на две группы: те, кто знает о Каторге, и те, кто не знает. Те, кто знает, делились на каторжан, ссыльнопоселенцев, нелегалов и вольнонаемных. Последние могли работать в системе, то есть принадлежать к сотрудникам полиции, следящим за каторжанами, или найти себе работу вне системы.