В глазах появились цветные круги. Но Годфри не давал перейти на шаг, приговаривая:
– Нельзя останавливаться! Нельзя! За нами гонятся. Слышишь?
Но она в ушах шумела горная река, она даже слова Годфри с трудом разбирала, не то что какие-то другие звуки. В голове всё плыло. Она закричала, надрывая горло, на весь лес, но Годфри предусмотрительно заранее лишил ее голоса, поэтому крик получился беззвучный, такой, что, казалось, сердце разорвется от отчаяния.
А Годфри уже снова рвал ей рот удилами, принуждая свернуть в лес. Она ступила под сень деревьев и тут же споткнулась. От резкого перехода с галопа на шаг ее бросила в жар и пошатнуло. Вновь боль во рту и металлический привкус.
– Надо спрятаться! – шепчет Годфри. – Давай еще немного, потом отдохнешь.
Во всем теле дрожь. Она начинает прихрамывать, но тут же выравнивает шаг. В глубине леса темнее, чем на тропе, она не видит, куда ступает. Копыта проваливаются по щиколотку. Он что, ведет ее в болото? Снова беззвучное ржание, она упрямится, пытается сбросить седока.
На этот раз Годфри хватает ума не добивать ее. Простенькое заклинание, и перед носом повисает блуждающий огонек. Света не дает, только указывает безопасную дорогу, чтобы в болоте не утонуть.
И всё же копыта по-прежнему вязнут в жидкой тягучей топи. Мир словно потерял основание, она вот-вот потеряет равновесие и рухнет. Идти с каждым шагом всё тяжелее. В душе растут сомнения: правильно ли он наворожил? Что он вообще задумал?
Годфри поспешно объясняет:
– У них сменные лошади. А ты уже устала. Надо переждать. Уйти чуть глубже, чтобы не заметили, не услышали с тракта.
Но они будто целую вечность идут. Она замирает, ища боком опору у ближайшего дерева, а Годфри опять понукает:
– Давай! Давай еще, милая! Еще чуть-чуть.
Наконец, видимо, отчаявшись, положил ладонь на голову:
– Ложись! Ложись!
Это очень нелегко – лечь в жидкую холодную грязь вместе с всадником, но выбора нет. Уже давно нет. Ледяная влага обдает бедра, живот, вызывая почти судорогу во всем теле. Она хватает ртом воздух.
Вскрикнула:
– Вода ледяная!
Но старая ведьма, которую к ней прислали вместо Бетти, даже ухом не повела, стала с такой силой тереть ее руки мочалкой, словно хотела содрать кожу.
Маретта пыталась отбиваться:
– Не надо! Уйди! Не надо!
Но та продолжала, бурча под нос:
– Ничего… Ничего…
– Я сама! – вопила Маретта.
– Как сама? – старуха вылила на нее еще ковш ледяной воды, но теперь это было даже приятно – кожа горела, будто обожженная. – Госпоже не положено самой купаться, противным дребезжащим голосом говорила старуха. – Вы же у нас госпожа!
Маретта заплакала бессильными злыми слезами, а потом наплевала на все правила. Пусть эта старуха и те, кто послал ее, говорят, что хотят. Она не будет терпеть боль да еще от служанки. Ударила кулаком в плечо, замахнулась ногой, но старуха отпрыгнула. Маретта схватила ковш и, держа его в вытянутой руке стала размахивать им, целясь служанке в голову.
– Уйди, я сама!
Вспышка ярости напугала старуху, и она выскочила за дверь. Маретта пробежала босыми ногами по холодному каменном полу, оставляя мокрые следы. Слегка обтерлась грубой льняной тканью и стала натягивать нижнюю рубашку, от холода стуча зубами. Полностью одевшись, она укуталась с головой в шерстяное покрывало и сжалась в комочек на кровати. Ее всё еще сотрясала дрожь. Удастся ли вообще согреться этой ночью?
Теперь не осталось сомнений: Эдита ей мстит. Поначалу думала, что ей только мерещится, будто жена сэра Хардли перестала смотреть в глаза и разговаривать. Но сегодня ее ни разу не пригласили к столу, принесли еду в комнату. И чтобы это была за еда! Конечно, в небольшом замке Леру, где она жила с мужем почти два с половиной года, тоже изысканных блюд не подавали. Но то, что принесли на обед сегодня, походило на вчерашние объедки: куски засохшего пирога, прокисшее вино… Маретта ела и плакала. Чувствовала себя униженной, но ела, потому что желудок сводило от голода.
Мысли скакнули к Изо. Ей единственной, кроме Аньес, посчастливилось побывать в Париже у Жоффруа: родители надеялись выгодно выдать ее замуж. Отец для этой поездки последние монеты выгреб, чтобы не стыдно было дочь показать. Но всё оказалось напрасным. Аньес, как обычно, сделала вид, что они не сестры, а наряды, которые в замке де Монфор считали лучшими, во дворце выглядели смешно и жалко.