Хорошо, что поехала в брюках, можно сесть, как удобно. Вообще Варя брюки не признавала. Ничего более женственного, чем юбка и платье, люди еще не придумали, и раз уж она родилась женщиной, так и должна ею быть.
Книга затянула мгновенно, поэтому она не заметила, как молодые люди тут же уставились на нее, понимающе переглянулись, а затем поднялись и ушли.
Борик оставил машину возле сияющего, как новогодняя елка, магазина, так было проще. День выдался жарким, и он радовался, что наконец на город опустилась ночь и хоть немного повеяло прохладой. Позвонил Грише – магу-надзирателю и давнему другу – сообщил, что будет через пять минут, и пошел через дворы. Длиннющий ряд домов, за кривизну прозванный «бумерангом», построили так, что подъехать к нему было довольно сложно. А если подъедешь, то машину ставить негде. А ему что? Ему нетяжело пройтись.
Борик напоминал гигантского, заросшего длинной шерстью медведя. Темные курчавые волосы лежали на плечах, и создавалось впечатление, что расческу они никогда не знали. Щеки тоже заросшие, но аккуратную бороду он не признавал, просто брился через день. Если вспоминал об этом. В системе он работал на должности исполнителя наказаний, поскольку уродился вампиром. Это значит, что кормили его приговоренными к казни преступниками (не людьми, конечно; на смертную казнь по отношению к людям давно уже мораторий). А еще это значит, что работы у него было не так много, поэтому иногда он помогал операм, а иногда его приглашали попугать зарвавшихся каторжан, если не хотели применять к ним дисциплинарные взыскания.
Он обожал кожаные куртки и черные водолазки, весь год в любое время суток носил черные очки, потому что ему казалось, что так он выглядит мужественнее, но звали его при этом все исключительно Борик. И ему это нравилось. Это как будто все признают, что он свой парень и бояться его не надо. А чего его боятся? Он только для злостных преступников страшен.
Как любой вампир, Борик отлично видел в темноте, поэтому быстро пробирался по узкой тропке между жилым домом и стройкой, обходя валяющиеся обломки кирпичей и шифера. Следом за ним шел еще какой-то мужичонка, то и дело покачиваясь. Напрасно этот пьяненький за ним отправился. Если телефона нет, чтобы посветить, так и упасть недолго. Не хотелось бы задерживаться, доставляя его в травмпункт. И так остался какой-то час, чтобы с Гришей поболтать. Потом Ольга, жена его, разгонит их. Скажет:
– Вот вы вроде бы ответственные товарищи, за каторжан отвечаете, а как малым детям надо объяснять: завтра с утра на работу. Ваш недосып может иметь серьезные последствия!
Борик прибавил шаг.
…Вскоре они вышли на выложенную бетонными плитами дорожку, которую освещал одинокий фонарь с чудом уцелевшей лампочкой. Тщедушный человек позади хоть и пошатывался, но нисколько не отставал, и это тревожно царапнуло. Борик и сам бы не мог объяснить почему. Ведь это же человек. Обычный житель Каторги, не подозревающий о том, что на самом деле здесь происходит. Выглядел ночной попутчик жалко: старомодные трико, с пузырями на коленях, кажется, вот-вот спадут, оголяя тощие ножки; рубашка болтается, как на скелете, щеки впалые, вместо глаз – провалы. Это алкоголик или наркоша какой-нибудь, у которого на еду всегда не хватает денег. Тусклая лампа, теперь светившая в спину, и вовсе превращала его в эдакого богомола, крадущегося следом. Его чуть сильнее пальцем толкни – переломится.
И всё же не страх, а какое-то нехорошее предчувствие тянуще отозвалось в желудке, и Борик невольно еще прибавил шаг.
Фонарь остался за поворотом, и снова стало темно. Опять пришлось обходить строительный мусор. Справа рядами потянулись гаражи, слева дорога сворачивала в жилой двор. Но Борику надо было дальше – Гришка купил квартиру в «бумеранге». Быстрее всего – через высотное, полуразрушенное здание. Когда-то это был жилой дом, но потом фундамент просел, дом пошел трещинами. Людей выселили, а мертвая высотка так и осталась памятником какому-то архитектору-неудачнику. Только молодежь, ищущая острых ощущений, здесь иногда лазила, да бичи, которым совсем приткнуться негде. Но сейчас из темного подъезда не раздавалось ни звука.