— Ты согласен с моей матерью, да?
— Данте…
— Ари, ничего не говори. Просто молчи. Я слишком зол на тебя сейчас.
— Мы не можем быть вместе все время.
— Ари, я сказал: — Молчи.
Пока мы шли к его дому в тишине гнева Данте, тишине, которую мне не разрешалось нарушать, я задавался вопросом, почему Данте был таким неразумным. Но я уже знал ответ. Данте, возможно, и обладал блестящим умом, но им управляли эмоции. А ещё он был чертовски упрям. И я не знал, как с этим справиться. Думаю, мне придётся этому научиться.
Мы дошли до его дома и мы оба стояли там, ничего не говоря.
Данте не попрощался, он даже не повернулся ко мне лицом. Я наблюдал, как он вошёл в свой дом и захлопнул за собой дверь.
Восемнадцать
КОГДА Я ШЁЛ ДОМОЙ, я был так смущён, как никогда раньше. Я был по уши в отношениях с Данте. Отношения. Это был очень расплывчатый термин, если он вообще существовал. Им можно описать практически всё, что угодно. То есть, и у нас с Ножкой были отношения.
Я любил Данте. Но я действительно не знал, что это значит. Куда должна привести любовь?
И, кроме того, мы начинали наш последний год в средней школе. И что потом? Я знал, что мы с Данте не собирались учиться в одном колледже. Я не очень много думал о колледже, и так же знал, что Данте думал об этом всегда. Не то чтобы мы говорили об этом… Но была одна школа, о которой он говорил, когда я с ним познакомился. Оберлин. Это было в Огайо, и, по словам Данте, это был именно тот колледж, в который он хотел бы поступить.
А я? Я знал, что не собираюсь ходить в какую-либо частную школу. Это точно. Не для меня это. Я подумал, может быть, UT [1]. Мама сказала, что Остин был бы хорошим местом для поступления. Думаю, мои оценки были достаточно хорошими. Не то чтобы хорошие оценки давались легко. Чёрт возьми, нет. Мне пришлось бы много работать. У меня не было гигантского мозга Данте. Я был рабочей лошадкой. А Данте был чистокровным. Как будто я что-то понимал в лошадях.
Данте был моим единственным другом. Это было сложно — быть влюблённым в своего единственного друга. И теперь от него исходил гнев, которого я не ожидал и о котором даже не подозревал. Я всегда предполагал, что в нём не было гнева. Но я ошибался. Не то чтобы гнев был такой уж плохой вещью. Ну, то есть, это может быть и плохо… О чёрт, разговаривать с самим собой было бесполезно. Я просто ходил по кругу.
Что означали — Аристотель и Данте?
Я сам себя угнетал. У меня это прекрасно получалось. Всегда был хорош в этом.
Техасский университет в Остине
Девятнадцать
ВХОДНАЯ ДВЕРЬ БЫЛА ОТКРЫТА, КОГДА я вернулся домой. Отец установил новую сетчатую дверь, но маме всё равно нравилось держать её открытой. Даже при включённом кондиционере. — Это проветривает дом. Отец всегда качал головой и бормотал: — Да, мы же пытаемся охладить весь район. Мой отец, он любил бормотать. Может быть, именно от него мне это и досталось.
Когда я вошёл в дом, то услышал два голоса. Они доносились из кухни. Я остановился и понял, что слышу голос миссис Кинтаны. Я замер. Не знаю почему. А потом услышал, как моя мама сказала:
— Мне страшно за них. Я боюсь, что мир выбьет из них порядочность. Мне страшно, и я злюсь.
— Гнев не принесёт нам ничего хорошего.
— А ты не злишься, Соледад?
— Немного. Люди не понимают гомосексуальности. Да и я сомневаюсь, что понимаю. Но ты знаешь, мне не обязательно понимать кого-то, чтобы любить его, особенно если этот кто-то — мой сын. Я психотерапевт. У меня есть клиенты-геи и друзья-геи. Всё это для меня не ново. Но
Потом наступила тишина, и я услышал мамин голос.
— Ари, он и так полон сомнений в себе. А теперь ещё и это.
— Разве не все мальчики его возраста полны сомнений в себе?
— Данте, кажется, не страдает от этого.
— Просто Данте — счастливый мальчик. Он всегда был таким. Унаследовал это от своего отца. Но поверь мне, Лилли, и у него бывают свои моменты сомнений — как и у каждого мальчика.
Последовала ещё одна пауза, а затем снова полышался голос моей матери.