— Прости.
— О чём ты думал?
— О тебе.
— Лжец.
— Ты поймал меня. Я думал о том, как впервые приехал сюда с мамой, папой и сёстрами. Мне, должно быть, было лет пять.
Данте взял у меня солнцезащитный крем, и я почувствовал прохладу и его руки на спине и плечах. Я подумал о том дне, когда он вымыл меня губкой после аварии, и о слезах на его лице, и о том, как я ненавидел его, потому что это у меня должны были быть слёзы. Его слёзы говорили: — ты спас мне жизнь, Ари, а я не хотел размышлять об этом. Я думал, что ненавидел его тогда, сам не зная почему, а ещё о том, как невозможно было его ненавидеть — особенно потому, что я так сильно любил его, даже не подозревая об этом.
— Повернись, — сказал он, и я сделал, как мне было сказано. Он втёр солнцезащитный крем мне в грудь, плечи и живот — и я засмеялся, потому что это было немного щекотно.
— Я люблю тебя, Аристотель Мендоса, — прошептал он.
Я ничего не сказал. Я просто посмотрел в его ясные карие глаза и, наверное, улыбнулся, потому что он сказал:
— Убийственная улыбка.
Он протянул мне крем. Когда я втирал его ему в грудь, руки и спину, всё, о чём я мог думать, это о том, каким совершенным он был, его тело пловца, его кожа. Пока мы стояли там, я чувствовал, как моё сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из моей груди, прыгнуть в его и остаться там навсегда.
— О чём ты думаешь, Ари? Скажи мне.
— Я думаю, что если бы я умер прямо сейчас, со мной всё было бы в порядке.
— Никто никогда раньше не говорил мне ничего подобного. Это прекрасная вещь, надо сказать. Действительно, это так. Вот только мне было бы не по себе, если бы мы умерли прямо здесь и сейчас.
— Почему?
— Потому что ты ещё не занимался со мной любовью.
Это заставило меня улыбнуться. Это действительно заставило меня улыбнуться.
— Ты знал, что раньше здесь был океан? Только представь себе всю эту воду.
— Я мог бы научить тебя плавать в том океане.
— И ты мог бы научить меня нырять в те воды.
Он кивнул и улыбнулся.
— С другой стороны, — сказал я, — мы могли бы утонуть.
— В самом деле? Тебе обязательно было бы туда идти? — Он взял меня за руку.
Мы вошли в вечно-белые песчаные дюны и вскоре оказались далеко от всех людей в мире. Все исчезли из вселенной, кроме молодого человека, чью руку я держал, и всё, что когда-либо рождалось, и всё, что когда-либо умирало, существовало там, где его рука касалась моей. Всё: синева неба, дождь в облаках, белизна песка, вода в океанах, все языки всех народов и все разбитые сердца, которые научились биться в своей разбитости.
Мы не разговаривали. Это был самый тихий момент, в котором я когда-либо был. Даже мой напряжённый мозг и то был тих. Было так тихо, и мне показалось, что я нахожусь в церкви. Мне пришла в голову мысль, что моя любовь к Данте была святой, не потому, что я был святой, а потому, что то, что я чувствовал к нему, было чистым.
Нет, мы не разговаривали. Нам не нужно было разговаривать. Потому что мы узнали, что сердце может создавать музыку. И мы слушали музыку сердца. Мы наблюдали за молнией вдалеке и слышали эхо раската грома. Данте наклонился ко мне — и тогда я поцеловал его. У него был вкус пота с оттенками маминых буррито. Времени не существовало, и что бы ни думал о нас мир, в тот самый момент мы жили не в чьём-либо мире, а в нашем собственном.
Казалось, что мы действительно стали картографами нового мира, нанесли на карту нашу собственную страну, и она была нашей и только нашей, хотя мы оба знали, что эта страна исчезнет почти сразу же, как появилась, у нас было законное гражданство в этой стране, и мы имели полное право любить друг друга. Ари любил Данте. Данте любил Ари.
Я не чувствовал себя потерянным, когда целовал Данте. Совсем не чувствовал. Я нашёл своё место.
Живя в стране того, что имеет значение