— Пойдём прогуляемся.
Я смотрел, как он одевается в палатке, и мне было всё равно, что он заметил.
— Тебе нравится наблюдать за мной?
— Нет. Мне просто больше нечем заняться, — я одарил его улыбкой.
— Это было так мило с твоей стороны.
— Да?
Он закончил завязывать теннисные туфли, а затем наклонился и поцеловал меня.
Мы расправили спальные мешки, одеяла и подушку Данте.
— Мне нужна моя подушка.
Мне понравилась его подушка. Она пахла им.
Мы умылись, почистили зубы и причесались, используя боковые зеркала грузовика. Данте потратил много времени, расчёсывая волосы пальцами, хотя казалось, что он никогда этого не делал. Как будто ветерок всегда танцевал в его волосах.
Иногда мне казалось, что я долго спал, а когда я встретил Данте, то начал просыпаться, и видеть не только его, но и подлый, ужасный и удивительный мир, в котором я жил. Мир был страшным местом для жизни, и он всегда будет таким, но вы можете научиться не бояться его. Думаю, мне нужно было решить, что было более реальным: страшные вещи или… или Данте. Данте, он был самым реальным существом в мире.
Я стоял, прислонившись к грузовику, а Данте махал рукой у меня перед глазами.
— Эй, Ари, где ты?
Его вопрос был мягким и добрым, и я прижался своей головой к его.
— В своих мыслях.
— О чëм ты думал?
— На самом деле я думал о твоих родителях.
— Вау. Это в некотором роде мило.
— Ну, твои мама и папа в некотором роде милые.
Он улыбнулся. Он казался таким живым и ярким на солнце. Я подумал об одном из его виниловых альбомов. Я не запомнил название песни, но помнил чистый голос, полный меланхолии. Там была какая-то строчка о цветах и о том, как они тянутся к любви, и что они будут тянуться так вечно. Это был Данте. Он тянулся к любви. А я тянулся к нему. Но я не знал об этой вечной штуке.
Что было вечностью?
Данте взял меня за руку, мы пошли по тропинке. Было тихо, и мы могли слышать журчание ручья вдалеке.
— Мне здесь нравится, — сказал Данте. — Так безлюдно.
— Не думаю, что это подходящее слово.
— Я тоже. Но ты понял, что я имел ввиду.
— Да, — сказал я.
Не думаю, что мы действительно смотрели на пейзаж, и не думаю, что кого-то из нас заботило, куда мы направлялись. Это не имело значения. Мы просто шли по тихой, пустынной тропинке, по которой никогда раньше не ходили, и хотя она была пустынной, она не казалась одинокой. И, казалось, не имело значения, что в этой тропинке не было ничего знакомого, потому что я не боялся. Может быть, мне следовало бояться, но я не боялся. Но я подумал, что Данте, возможно, боится, поэтому спросил его:
— Ты боишься заблудиться?
— Нет, — сказал он.