— Я не знаю, куда, черт возьми, мы направляемся.
— Тебя это волнует?
— Не очень.
— Мне тоже, на самом деле, все равно. И, кроме того, невозможно потеряться, когда я с тобой.
— Нет. Это просто означает, что если я потеряюсь, ты тоже потеряешься.
— Итак, если я потерян с тобой, я не чувствую себя потерянным, а значит, я не потерян, — он рассмеялся. Его смех в тот момент напомнил мне шелест листьев, когда ветер проносился прямо мимо них. — Видишь ли, мы не должны бояться заблудиться, потому что заблудиться невозможно, ведь мы. Держимся. За. Руки.
Я только ухмыльнулся. Да, мы держались за руки, и он открывал для себя руки, мои руки, он открывал для себя страну по имени Ари, а я открывал для себя страну по имени Данте. И все казалось таким безмятежным. Это было то самое слово.
Я вспомнил Данте на его кровати и меня, сидящего на большом стуле, когда он читал определение этого слова из потрепанного словаря: — Спокойный, мирный, невозмутимый, беззаботный. — С нами всё понятно, Ари, — сказал он тогда. — Ни один из нас не является ни тем, ни другим.
Он был прав. Ни он, ни я не были безмятежны по натуре. Я, моя голова всегда была забита слишком многими вещами, а Данте, его голова всегда создавала какое-то искусство. Его глаза были похожи на фотоаппараты, которые делали снимки и запоминали всё.
Мы пошли вдоль ручья, который образовал небольшой пруд, оба посмотрели друг на друга, а потом рассмеялись. Это было так, как если бы мы устраивали соревнование, чтобы посмотреть, кто первым снимет с себя одежду. Данте прыгнул в воду и заорал:
— Чëрт! Здесь холодно.
Я прыгнул следом. Было холодно. Но я ничего не кричал.
— А, — сказал я. — Ты называешь это холодом?
Мы начали брызгать друг на друга, а потом я обнаружил, что держу его, пока он дрожал.
— Возможно, это была не такая уж хорошая идея, — сказал он.
Он наклонился ко мне.
Солнце освещало маленькую поляну, и я указал на большой камень на краю пруда.
— Давай обсохнем вон там.
Мы лежали на тёплом камне, пока не высохли. Данте перестал дрожать. Я лежал с закрытыми глазами. А потом услышал смех Данте.
— Ну, вот мы и здесь, два голых парня. Интересно, что бы сказала мать.
Я открыл глаза и посмотрел на него. А потом обнял и поцеловал.
— Ты думаешь о матери? Это было не то, о чём думал я, — а потом я снова поцеловал его.
Я целовал и целовал его. Я целовал его.
Мы не проронили ни слова, пока возвращались в наш палаточный лагерь. Я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, о чëм он думает. И полагаю, ему было интересно, о чëм думаю я. Но иногда не обязательно знать эти вещи.
Думаю, Данте хотел знать обо мне всё. И я был рад, что сегодня он не хотел знать всего.
Он взял меня за руку и посмотрел на меня.
Я знал, о чëм он говорил. Он говорил:
— Я люблю твою руку.
Да, слова могут быть сильно переоценены.
Когда мы вернулись в лагерь, был ещё ранний полдень. И казалось, что, возможно, будет послеполуденная гроза. После того, как мы поели, Данте спросил меня, о чëм я думаю.