— Почему, мам? Почему я должен быть таким? Может быть, я изменюсь и тогда буду нравиться девушкам так же, как они должны нравиться мне? Может быть, то, что мы с Данте чувствуем — это как фаза. Ведь я чувствую это только к Данте. И может мне на самом деле не нравятся парни — мне нравится Данте только потому, что он Данте.
Она почти улыбнулась.
— Не обманывай себя, Ари. Ты не можешь придумать, как выбраться из этого.
— Как ты можешь так непринуждённо относиться к этому, мам?
— Непринуждённо? Это совсем не так. Я прошла через много трудностей с самой собой из-за твоей тёти Офелии. Но я любила её. Любила её больше, чем кого-либо, кроме тебя, твоих сестёр и твоего отца. — Она сделала паузу. — И твоего брата.
— Моего брата тоже?
— Просто потому, что я не говорю о нём, это не значит, что я не думаю о нём. Моя любовь к нему безмолвна. В этой тишине живёт не одна тысяча вещей.
Я собирался немного подумать об этом. Я начинал видеть мир по-другому, просто слушая её. Слушать её голос означало слушать её любовь.
— Я полагаю, ты можешь сказать, что это не первый мой раз в этой битве, — У неё было свирепое и упрямое выражение лица. — Ты мой сын. И мы с твоим отцом решили, что молчание — не выход. Посмотри, что оно сделало с нами — не только с тобой, но и со всеми нами. Мы не собираемся повторять эту ошибку.
— Значит ли это, что я должен говорить обо всём?
Я видел слезы, навернувшиеся на её глаза, и слышал мягкость в голосе, когда она сказала:
— Не всё. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал будто живёшь в изгнании. Существует мир, который заставит вас почувствовать, что вы не принадлежите этой или любой другой стране, если уж на то пошло. Но в этом доме, Ари, есть только принадлежность. Ты принадлежишь нам. И мы принадлежим тебе.
— Но разве это не неправильно — быть геем? Кажется, все так думают.
— Не все. Это дешёвая и подлая мораль. Твоя тётя Офелия взяла слова — Мне не место и написала их у себя на сердце. Ей потребовалось много времени, чтобы принять и выбросить их из своего тела. Она выкидывала по одной букве за раз. Она хотела знать почему. Она хотела измениться, но не могла. Она встретила мужчину. Он любил её. Кто бы не полюбил такую женщину, как Офелия? Но она не могла этого сделать, Ари. И в итоге причинила ему боль, потому что никогда не смогла бы полюбить его так, как полюбила Фрэнни. Её жизнь была чем-то вроде секрета. И это печально, Ари. Твоя тётя была прекрасным человеком. Она многому научила меня о том, что действительно важно.
— Что мне делать, мам?
— Ты знаешь, кто такой картограф?
— Конечно, знаю. Данте научил меня этому слову. Это тот, кто создает карты. Я имею в виду, он не создаёт то, что там есть, он просто намечает это и, ну, показывает людям.
— Тогда, — сказала она. — Вы с Данте составите карту нового мира.
— Но многое мы поймём неправильно, и нам придётся держать всё это в секрете, не так ли?
— Мне жаль, что мир такой, какой он есть. Но вы научитесь выживать — и вам придётся создать пространство, где вы будете в безопасности, научиться доверять правильным людям. И вы обретёте счастье. Даже сейчас, Ари, я вижу, что Данте делает тебя счастливым. И это делает счастливой меня. Потому что я ненавижу видеть как ты грустишь. А у вас с Данте есть мы, Соледад и Сэм. В вашей бейсбольной команде уже четыре человека.
— Ну, нам нужно девять.
Она рассмеялась.
Мне так хотелось прижаться к ней и заплакать. Не потому, что мне было стыдно. А потому, что я знал, что буду ужасным картографом.
А потом я услышал свой шёпот:
— Мама, почему никто не сказал мне, что любовь причиняет такую боль?
— Если бы я сказала тебе, это что-нибудь изменило бы?
Пять
ОТ ЛЕТА ОСТАЛОСЬ НЕ ТАК УЖ МНОГО. Казалось, впереди ещё несколько дождливых дней, прежде чем они уйдут и оставят нас в нашей обычной засухе. Пока я занимался в подвале, я думал о том, чтобы завести какое-нибудь хобби. Может быть, что-то, что сделает меня лучше или просто поможет выбросить мысли из головы. Но я ни в чём не был хорош по-настоящему. Не то что Данте, который был хорош во всём. Я понял, что у меня нет никаких увлечений. Моим хобби были размышления о Данте. Моим хобби было чувствовать, как все моё тело дрожит, когда я думаю о нём.