Я закрыл дневник и допил кофе. Потом переоделся в спортивную одежду. На лице Ножки было печальное выражение.
Я поднял глаза и заметил, что мама наблюдала за мной.
— Снова разговариваешь с собакой?
— Да.
— Я читала, что люди, которые разговаривают с собаками, более сострадательные, — она расчесала мои волосы пальцами. — Удачной пробежки.
Мне хотелось поцеловать её в щеку. Но я этого не сделал.
Я побежал. Я бежал так, как никогда раньше не бегал. Я убежал, может быть, от гнева, а может быть, и от любви. Или, может быть, потому что бегать не всегда было плохо. Можно бежать и убегать до тех пор, пока ты снова не вернёшься домой.
Девять
Я СМОТРЕЛ НОВОСТИ с отцом.
Это был способ провести с ним время.
И то, что он смотрел в новостях, действительно вывело его из себя. Я никогда по-настоящему не видел его гнев, и был рад, что он сердился не на меня. Они взяли интервью у ветерана, который нападал на всех протестующих, маршировавших по улицам Сан-Франциско. Мужчина сказал, что он развязал войну не для того, чтобы все эти извращенцы могли получить свой шанс проявить неуважение к собственному правительству и разгромить улицы. — Пусть они переедут в Китай.
И отец сказал:
— Хотел бы я усадить этого засранца прямо здесь, в этой гостиной, и поговорить с ним как мужчина с мужчиной, ветеран с ветераном. Он бы не разговаривал как такой надменный засранец. Я заставлял бы его читать Конституцию и Билль о правах вслух, просто чтобы я знал, что он это понимает. Потому что, очевидно, он никогда не читал эти чёртовы штуки.
Он встал со своего стула и снова сел. Затем снова встал. И снова сел.
— Меня бесит, когда люди ведут себя как эксперты, только потому что они сражались на войне. Они назначают себя говорить от имени всех нас. И теперь этот мудак думает, что у него есть право приглашать людей переезжать в Китай. Я скажу вам кое-что о многих из нас, ветеранов: мы любим жаловаться на наше правительство. То, что только ветераны заслужили право делать это — чушь собачья.
Я и забыл, как сильно отец любил ругаться.
— Те люди, которые маршируют в Сан-Франциско, не извращенцы, они граждане, что умирают от эпидемии, которая унесла больше жизней, чем было убито на войне, в которой он и я сражались. А правительство и пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Почему? Потому что они геи, и я думаю, для некоторых это означает, что они не люди. Но когда мы ввязались в войну, они сказали нам, что мы сражаемся, чтобы защитить свободы, которые у нас есть. Они не сказали нам, что мы боремся только за людей, которые согласны с какой бы, чёрт возьми, ни была наша политика.
— Знаешь, я видел, как много молодых людей погибло на той войне. Я держал на руках не одного умирающего молодого человека. И некоторые из них были ненамного старше тебя. Они умерли, их кровь пропитала мою форму, их губы беззвучно стучали под горячим дождем в джунглях. Им не довелось умереть в своей собственной стране. Они умерли на земле, которая им не принадлежала. И они умерли с вопросом в глазах. Они были мужчинами не более часа, и они умерли на руках другого солдата, который был единственной семьей, которая у них была. Чёрт возьми, они должны были быть дома, играть в баскетбол или целовать своих подруг или парней, целовать всех, кого они любили. Я знаю, что на многих из нас, участвовавших в войнах нашей страны, смотрят как на героев. Но я знаю, кто я такой и я не герой. Мне не нужно быть героем, чтобы быть мужчиной.
Мой отец плакал. Он говорил дрожащими губами.
— Знаешь, чему я научился, Ари?
Он посмотрел на меня. Я мог видеть всю его боль, и я знал, что он вспоминал всех людей, которые там погибли. Он носил их с собой, потому что таким человеком он был. И теперь я понял, что он жил с этой болью каждый день своей жизни.
— Я узнал, что жизнь священна, Ари. Жизнь, чья угодно жизнь, жизнь каждого священна. И этот мудак выступает по телевидению, рассказывая всему миру, что он не сражался за них, потому что они этого не заслуживали. Что ж, это именно то, за кого он боролся. Он боролся за их право быть услышанными. И его жизнь не более священна, чем их.