Рядом со мной на сиденье опустился дяденька с костылями. Одной ноги у него нет – до колена, и пустая брючина подвернута, чтоб не болталась.
Я смотрела на него во все глаза, пытаясь понять, как он ходит, без ноги. Вот несчастный! Потом тихонько поджала одну ногу и, представляя, как он передвигается, начала чуть подпрыгивать на сиденье, отталкиваясь одной ногой.
Мама нахмурилась и покачала головой.
Но дяденька не рассердился. Он улыбнулся и заговорил со мной:
– Какой большой человек со мной сидит рядом! И сколько же тебе лет – ты знаешь?
– Мне уже четыре года, – степенно отвечаю я и показываю 4 пальца – для убедительности.
Мой попутчик почему-то рад этому, и у нас завязывается оживленная беседа. Так что к тому времени, когда нам пора выходить, настроение мое уже сильно улучшилось, и всё представляется не в таком мрачном цвете.
Выйдя из троллейбуса, мы с мамой немного прошли по Бауманской улице и свернули во двор большого громоздкого дома. Двор тёмный, с высокими тополями, застроенный какими-то сараями. Не то что наш – с качелями, беседкой и детской площадкой.
Несколько ступенек ведут вниз. Мы спускаемся. Мама стучит в ближайшую дверь, и – вот он, подвал!
Панический ужас охватывает меня. Нет!.. Нет! Не надо оставлять меня здесь! Ну пожалуйста!
На пороге появляется бабушка Маруся, а я кричу и цепляюсь за маму.
Мама в отчаянии всплеснула руками:
– Я уже совсем на работу опаздываю! Ну что с тобой такое!
Бабушка смотрела неодобрительно.
– Девчонку те-то избаловали совсем, – презрительно скривив губы сказала она. – Ничего, мы разберёмся. Иди, Галина…
Но мама ещё минутку мешкает – заводит меня в комнату, расстёгивает пальто… Потом наскоро целует и, не обращая уже внимания на мои слёзы и вопли, убегает. Я в изнеможении сажусь на пол и продолжаю реветь, не давая бабушке снять с меня верхнюю одежду.
– Оставь её, Маруся – наорется и перестанет, – раздался из угла хрипловатый голос.
Я повернула туда зарёванное лицо и увидела пожилого мужчину. Он сидел за столом и, сдвинув очки на лоб, просматривал газету. Догадавшись, что это и есть дед Фёдор Мироныч – тот самый страшный «Миронка», как его называет бабушка Нина – я начала рыдать громче прежнего.
Какой ужас! Я тут совсем одна, и ни одной близкой души, кто бы приласкал и успокоил!
– Ну и наорала! Да здесь уже дышать нечем – проветривать придётся, – заявляет дед.
Он поднимается и палкой открывает форточку в окошке, которое находится почти под потолком. Из окошка тянет ветерком, и вдруг… Тихий мелодичный звон наполняет комнату.
Что это? Перестав плакать, я открываю рот и в недоумении оглядываюсь, пытаясь определить, откуда исходит этот звук.
Справа у длинной стены – большая кровать с высоко взбитыми, поставленными углом подушками и кружевным «подзором» понизу. Почти напротив двери – чёрный кожаный диван, по верху которого идёт полочка. А на полочке стоят разные фигурки.
«Неплохо было бы их достать», – вдруг приходит мне в голову.
Сразу слева от двери – огромный шкаф – гардероб. Сколько же в него всего помещалось! Оттуда бабушка Маруся, как фокусник, доставала цветные лоскуты материи, из которых шила моим куклам разнообразные наряды.
Но всё это было потом, потом. А сейчас я застыла в недоумении, пытаясь определить источник звука.
Не из шкафа же, в самом деле, слышен этот волшебный звон!
У дальней левой стены, под высокими небольшими окошками, выходящими во двор на уровне тропинки, располагался круглый стол со стульями. А над столом висела люстра. Лампочку скрывал двойной ряд стеклянных трубочек-сосулек нежно-бирюзового цвета. Ветер чуть шевелил сосульки – вот они-то и издавали тихий перезвон, очаровавший меня.
Не спуская глаз с замечательной люстры, я сделала несколько шагов вперёд, протянула к ней руки и выдохнула только:
– О-о-о!