После работы Виктор навещал свою мать, только уже в больнице. Последствия долгих лет неумеренного пьянства настигли мать Виктора с безжалостной силой. Теперь она лежала в больнице, ее когда-то полная энергии жизнь свелась к мерцающему взгляду, изможденному телу, нуждающемуся в постоянном медицинском уходе и строгом графике медикаментов. Белые стены пахнущих лекарствами палат стали ее миром, и этот мир, казалось, тянулся бесконечно. Виктор навещал ее регулярно. Каждый визит был смесью долга, нежности и глубокой, ноющей боли, когда он наблюдал за медленным угасанием когда-то сильной женщины.
Мать, несмотря на свое ослабленное состояние, всегда встречала его одним и тем же вопросом, ставшим почти рефреном ее последних дней: "Ну что, Витенька, когда же у вас с Кристиной ребенок появится? Я так хочу внуков понянчить". Этот вопрос висел в воздухе между ними, как невысказанная мольба, как последняя надежда, которая еще теплилась в ее измученной душе.
В последние годы Виктор и Кристина действительно упорно пытались завести ребенка, сталкиваясь с чередой разочарований и безуспешных попыток. Для Виктора каждая неудача была ударом, но он не терял надежды, поддерживая Кристину и пытаясь найти новые пути. Он не мог понять, почему, несмотря на их усилия и многочисленные консультации, ничего не получалось. Тайна заключалась в Кристине. Втайне от него она на протяжении долгого времени принимала противозачаточные препараты, потому что, вопреки его желаниям и надеждам его матери, она просто не хотела ребенка именно от него. Эта скрытая правда, этот безмолвный барьер, возведенный между ними, создавал пропасть, о которой Виктор даже не подозревал, оставляя его в лабиринте боли, обмана и несбывшихся ожиданий, пока его мать продолжала ждать внуков, которые никогда не появятся.
И вот однажды, когда теплый вечер медленно уступал ночи, и лишь мягкий свет торшера освещал спальню, где Кристина лежала, прижавшись к Марку. Его сильная рука нежно гладила ее волосы, а дыхание касалось шеи. В их тихом уединении, где каждое прикосновение и шепот казались целым миром, Кристина чувствовала себя по-настоящему живой. Но тень беспокойства все же витала над ней. Далеко, за стенами этой комнаты, оставалась ее другая жизнь – жизнь с Виктором.
– Марк, – ее голос был чуть приглушенным. – Нам нужно что-то делать… С Виктором.
Марк едва слышно хмыкнул, притягивая ее еще ближе:
– Что такое, моя птичка? Опять эти мысли?
– Я больше не могу так, – Кристина подняла голову, заглядывая в его темные глаза. – Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Нам нужно развестись. Я готова разделить всё. Лишь бы это закончилось.
Марк усмехнулся, его губы легко скользнули по ее волосам:
– Развестись? Милая, ты слишком добра. И слишком наивна.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она, почувствовав в его словах какую-то новую, непривычную ноту.
– Зачем что-то делить? Зачем устраивать эти мерзкие судебные тяжбы, возиться с адвокатами, когда можно забрать всё? – его голос стал бархатным, опасным.
Кристина нахмурилась:
– Забрать… всё? Как это? Мы же по закону должны…
Закон, дорогая моя, пишут люди. А мы с тобой можем написать свои правила, – Марк перевернулся на бок, опираясь на локоть, и теперь смотрел прямо в ее глаза. – Представь. Виктор гордый человек. Самоуверенный. Если лишить его всего, что для него ценно – денег, статуса, даже его иллюзий о себе – он сломается. Морально. Он будет пустым местом. Оболочкой. И тогда…
– И тогда что, Марк? – ее голосе появилась тревога. – Ты что предлагаешь?
Он погладил ее щеку тыльной стороной ладони, его взгляд был гипнотическим:
– Тогда, моя дорогая, нам не придется делить ничего. Вообще ничего. Когда от него ничего не останется – ни денег, ни гордости, ни желания жить – он просто исчезнет. Без следов. Без шума. Как дурной сон. И ты получишь всё, Кристина. Всю его империю, без единого судебного спора. И полную свободу. С нами.
Кристина отстранилась, ее глаза широко раскрылись:
– Ты говоришь… об убийстве? – шепот едва слышно слетел с губ, и ее тело пронзила дрожь. – Я не могу, Марк! Я не такая! Это ужасно!